Дом у кладбища - Джозеф Шеридан Ле Фаню

безразличен», – думал он, и она позволяла ему так думать, но сердце ее отчаянно билось, и она чувствовала, что еще немного – и у нее вырвется крик: «Вернись!.. Моя единственная любовь… Мой милый… Я без тебя умру!» Но она не подняла головы. Она все читала письмо старой мисс Уордл, снова и снова – те же полдюжины строчек. А когда через пять минут она подняла глаза, по плотным листьям седых тополей пробегала рябь от ветра, а его не было; из деревни доносилась сладостно-жалобная мелодия, и Лилиас показалось, что внезапно деревня опустела, а с ней и весь мир.

Глава XXXV

Тетя Бекки и доктор Тул, при параде, в сопровождении лакея Доминика заходят в Вязы к мисс Лилиас

После такого прощания, в особенности если при этом стало явным нечто тайное, человека охватывает иной раз, говорят, вначале возбуждение, а уж затем – холод и боль разлуки. Возвратившись домой, Лили обнаружила, что забыла все мелодии, кроме странной песенки «Ручей бежал между ними»; она оставила клавикорды и через застекленную дверь вышла в сад, но не нашла в себе прежнего интереса к цветам; в саду было одиноко, подкралось беспокойство, словно бы ей предстояло отправиться в поездку или услышать необычные новости; и тут она вновь подумала о полковнице Страффорд: та, скорее всего, уже успела вернуться из Дублина, а повидаться с милой старой дамой было бы любопытно хотя бы потому, что полковница недавно возвращалась по той самой дороге, по которой уехал он, и могла его повстречать; так или иначе, вдруг о нем зайдет разговор, вдруг выяснится, вероятно ли, что он вернется, вдруг полковница станет рассуждать о нем или даже просто упомянет его имя – Лилиас было интересно все, сознавала она это или нет. Поэтому она отправилась в Королевский Дом, и миссис Страффорд оказалась на месте; последовал поток занимательных новостей: о «роскошном нассауском дамасте», встреченном у Хотона в Куме (он произвел на полковницу неизгладимое впечатление), о том, как она выбрала себе у Мюзик-Холла новые нанкиновые тарелки и прекрасные овальные блюда и как ночного сторожа Питера Рейби казнили вчера утром за убийство мистера Томаса Флемминга с Томас-стрит (на преступнике были шерстяные штаны); наконец дошла очередь до Деврё – миссис Страффорд поведала, что полковник получил письмо от генерала Чэттесуорта, «который, между прочим…» (последовало длинное отступление, Лили выслушала его с большим удовольствием, как вы понимаете); генерал, как выяснилось, не очень рассчитывал на то, что Деврё вернется в Чейплизод и Королевскую ирландскую артиллерию; и полковница сменила тему, а Лили долго сидела, ожидая, что та вновь заговорит о Деврё, но так и не дождалась. И маленькая Лили ушла из Королевского Дома в большей задумчивости, чем пришла.

А когда время близилось к восьми – кто это подошел к ее дверям и энергичным двойным ударом спугнул ворон с ветвей старых вязов? Не кто иной, как тетя Ребекка; сопровождал ее ни больше ни меньше сам доктор Тул, при полном параде, а замыкал процессию старый лакей Доминик.

Доктор был слегка не в духе: получив вызов из Белмонта, он явился туда расфранченный и готовился выписать рецепт тете Ребекке или мисс Гертруде, а вместо этого ему пришлось – без всякой корысти, благотворительности ради – совершить с энергичной мисс Ребеккой прогулку в добрых полмили по Инчикорской дороге, к одру болезни одного из ее не ладивших с законом пенсионеров. Уже не впервые веселый маленький доктор бывал вовлечен таким образом любезной леди в чисто филантропический акт. Однако он не мог позволить себе взбунтоваться, а отыгрывался на злостных притворщиках – пациентах, которым, в отместку за свои хлопоты и унижение, прописывал вытяжные пластыри и прочие сильнодействующие средства.

– Мы завернули к тебе, Лили, дорогая, по пути к бедному славному Пату Дулану – боюсь, он недолго протянет. Доминик!.. У него мозговая горячка.

Доктор тихонько фыркнул, а тетя Бекки продолжала:

– Ты знаешь, что бедняга только-только вышел из тюрьмы, где страдал совершенно безвинно. Несчастный Дулан так же невиновен, как ты, дорогая, или я, или крошка Спот. – Тетя Бекки нацелила веер, как пистолет, в голову этого примечательного четвероногого. – Незаслуженная беда разбила его сердце, это и вызвало болезнь. Хотела бы я, чтобы ты послушала этого доброго невезучего малого… Доминик! – И тетя Бекки вышла в холл переговорить со слугой.

– Послушать его! – заговорил Тул, пользуясь ее кратким отсутствием. – Неплохо бы послушать этого пьяного мерзавца! Да у него бы и сам царь Соломон ничего не понял. Первого числа она дала этому грабителю – поверите ли, мадам? – две гинеи, клянусь Юпитером; а виски стоит всего лишь шесть пенсов пинта, и он, конечно, пил всю неделю, не просыхая ни днем ни ночью. Как же, мозговая горячка! Премиленькая беленькая горячечка; от чего бы еще ни в чем не повинному ворюге отправляться к праотцам.

Последнее слово доктор прошипел и вдобавок злобно хихикнул.

– И вот, моя дорогая, – продолжила, вернувшись, тетя Бекки, – любезный доктор Тул, наш добрый самаритянин, взялся его пользовать, из чистой любви к ближнему, и бедняга отблагодарил его – своим благословением.

Услышав «взялся его пользовать», доктор пробормотал что-то себе под нос, не для посторонних ушей.

– А теперь, дорогая Лилиас, нам нужен твой отец. Пусть пойдет с нами помолиться у кровати страдальца. Он в кабинете?

– Нет, я жду его только завтра утром.

– Бог мой! – вскричала тетя Бекки с такой досадой, с какой к Богу не обращаются. – И некому в приходе твоего отца даровать умирающему последнее утешение… да, он умирает, и нужен священник, чтоб с ним помолиться, а пастора и след простыл. Хорошо же это характеризует доктора Уолсингема!

– Доктор Уолсингем – самый лучший пастор в мире, и нет никого святее его и благородней, – воскликнула храбрая маленькая Лили и, как затравленная лань, устремила прямо в лицо тете Бекки безумный, испуганный взгляд; щеки ее