Ричард Длинные Руки - фюрст - Гай Орловский

Сперва мысль пошла по проторенному руслу: поставить бы пушки, как и делалось, как раз две поместятся на корме. Больше негде, но с этим сложновато, пока даже не знаю, в каком из монастырей благочестивый монах Шварц, во имя Господа, но по наущению дьявола придумывает порох, да и не уверен, что надо его делать вот прямо сейчас… Поэкспериментировать с греческим огнем, что ли, но уже то, что его перестали применять сами греки, показывает, что не такое уж и стоящее дело. А слухи о том, что «секрет утерян», это пусть повторяют старухи и подобные им рерихнутые демократы, что в древности ищут и как бы даже находят ответы на все вопросы. Секреты не теряются, просто оказываются никому не нужными, а ценность утерянных знаний — весьма преувеличенной.

Есть варианты насчет катапульт, как раз на корме можно установить одну, однако из них хорошо стрелять, стоя на неподвижной земле, по крепости напротив, что не двигается и не рыщет на волнах. Как бы камень ни полетел криво, а в стену попадет. Или перелетит через, тоже хорошо.

Можно еще придумать нечто вроде крана, что будет подвешивать каменные глыбы, а потом ронять на палубу вражеского корабля, идущего на абордаж. Глыбы проломят не только палубы, но и днища, корабли тут же потонут. Так, говорят, делал Архимед, когда к стенам Сиракуз подходили римские корабли. Но те краны стояли на твердой земле, их можно было делать любого размера…

Я вскинул голову, заметив что-то мешающее, с неудовольствием обнаружил сэра Жерара, стоит столбом и смотрит на меня с укором, словно это он майордом, а я невесть как сюда пробравшийся беспризорник в поисках чего бы спереть.

— Сэр Жерар, — буркнул я.

— Ваша светлость, — ответил он почтительно, — осмелюсь напомнить, вас ждут в Золотом зале. Как вы и велели.

— Иду-иду!

— Вы уже трижды сказали это «иду-иду», — напомнил он. — Ваша светлость, надо.

— Прямо сейчас? — спросил я с досадой.

— Как вы и говорили, — напомнил он вежливо и не меняя выражения лица, — труба зовет. Видимо, какая-то государственная, нам неслышимая. Так вот сейчас даже я слышу ее зов! Весьма и зело, как вы изволите таинственно выражаться, нетерпеливый зов.

Я со вздохом сожаления встал из-за стола, потянулся.

— Хорошо, идем.

— Вот так? Одеваться не будете?

Я оскорбился:

— Я что, голый?

— Нет, — ответил он с достоинством, — но… вы же сами придумали слово «затрапезный» и ввели в моду новый обычай, что в обществе нельзя появляться в одежде, в которой садились за трапезу!

Я скривился, будто хватил уксуса.

— Мало ли что говорил! Меня только послушайте. Десять тысяч курьеров!.. Я брякнул, не подумал, побахвалиться восхотелось и даже возжелалось, а вы тут же в моду… Эх, что за жизнь, ходи и бойся всего…

Трон в Золотом зале, это значит, даже люстра выкована из лучшей меди, все начищено до блеска, а рогульки отделаны золотом, трон не просто на помосте, эта часть зала еще и отделена массивными колоннами, тоже в золоте сверху донизу с изображением мифологических зверей, древних королей и вздыбленных коней, похожих на беременных кенгуру.

Справа и слева от трона в стене двери, ведущие в мои покои, вернее — в мою часть дворца. Я появляюсь оттуда и сразу же на трон, а кто идет ко мне — выходит из дальней двери на том конце зала и двигается через проход в толпе внимательно наблюдающих за такими посетителями придворных и бдительных стражей.

Лицом к залу уже стоят сэр Растер и барон Альбрехт, неподвижные и величественные, я прошел за их спинами к трону, в зале все синхронно наклонили головы.

Некоторое время я смотрел тяжелым взглядом на покорно склоненные затылки, так принято, мы не умеем читать мысли, только в словах и жестах можем понять, кто покорен нашей воле, кто нет, и они все тоже, не имея других средств выражения, вот таким склонением голов указывают, что целиком и полностью принадлежат моей партии, так сказать. А еще прячут блудливые глазки, чтобы я в самом деле не догадался, кто к какой принадлежит на самом деле.

Глава 15

Донесся далекий голос церемониймейстера, слуги распахнули украшенные золотом и серебром створки двери. Вошел высокий и худой мужчина в широкополой шляпе и в роскошном камзоле, усеянном золотыми блестками и знаками отличия. Серебряные волосы красиво падают на плечи жипона старинного покроя, в руке трость, лицо строгое, а взгляд прямой.

Как и в первый раз, когда его увидели, мои рыцари оглядели его с недоумением и остановили взгляды на его высоких красных сапогах из тонкой кожи. Мелодично позвякивающие золотые рыцарские шпоры — единственно привычная нам деталь костюма, в остальном герцог Чарльз Фуланд выглядит реликтом иной эпохи.

— А он как тут оказался? — шепнул я одними губами и не поворачивая головы.

Альбрехт шепнул еще тише:

— Его сын, Арчибальд Вьеннуанский, если еще помните, сражается в Гандерсгейме.

— Помню, помню.

— Вот его отец решил, видимо, пока держать ему место, чтобы никто не занял…

— Арчибальд хорош, — ответил я тихо, — никто его место при дворе не захватит.

— Тираны непредсказуемы, — шепнул он и добавил мстительно: — И ох как капризны…

Ответить я не успел, лорд Чарльз остановился в трех шагах от помоста, за ним еще трое, один мне незнаком, высокий смуглый мужчина в дорогом костюме, поверх которого стальная кираса с гербом на всю выпуклую грудь.

Я смотрел с бесстрастно-благожелательным выражением лица, как солнце, что светит одинаково на чистых и грязненьких. Сэр Чарльз отвесил церемонный поклон «а-ля допотопное время» и сказал торжественно:

— Позвольте представить его высочество Джонатана Ферджехейма, полномочного посла Его Величества короля Фальстронга из далекого королевства Варт Генц!

Еще раз поклонившись, отступил, а на его место после короткой и точно рассчитанной паузы встал посол: лицо моложавое, хотя настоящую профессию таких вот обветренных в боях и походах, побывавших во многих битвах, узнаю сразу.

Он поклонился глубже, чем сэр Чарльз, хотя не так изящно.

— Ваша светлость…

Я проговорил с интересом:

— Я рад видеть вас в Геннегау. И передайте мою признательность, что Его Величество прислал ко мне послом человека столь высокого звания… тем более мужественного воина и полководца.

В зале негромко шушукаются, все-таки я — его светлость, а посол — его высочество, что говорит о его близком родстве с королевской фамилией, очень знаковый жест со стороны короля Фальстронга. Самим фактом посольства дает понять, что признает мою власть в Сен-Мари законной, а что во главе человек такого высокого ранга — знак, что выказано глубочайшее уважение и кровная заинтересованность… в чем-то.