Пешка дьявола - Лилиан Харрис

Мы заходим в дом Дома, который заполнен еще большим количеством мужчин. Их слишком много, чтобы сосчитать.

— Ты останешься здесь с ними, пока я помогу прибраться во дворе, хорошо?

— Да, хорошо. — Мой голос дрожит вместе с руками, когда он опускает меня на землю.

— Позаботьтесь о ней, — говорит он своим людям, прежде чем его глаза оказываются на уровне моих, а рука обхватывает мое лицо. — Все будет хорошо. С Киарой все будет хорошо. Это скоро закончится. Я клянусь.

Он оставляет быстрый поцелуй на моих губах.

— Ты этого не знаешь, — плачу я. — Мне нужно ее увидеть. Дом отвез ее в больницу?

— Да. Я отвезу тебя, как только закончу здесь. Я не выпущу тебя из виду.

— Пожалуйста, не пострадай, — умоляю я.

Обе его руки обхватили меня, крепко прижимая к себе.

— Ш-ш. Не плачь. Я люблю тебя, Ракель.

Я отстраняюсь.

— Я тоже тебя люблю. Так что не оставляй меня, хорошо?

— Нет, если это возможно. — Его ладонь проводит по моей щеке. — Сам дьявол должен был бы утащить меня от тебя, прежде чем я бы пошел добровольно. — Он прижимается губами к моему лбу и резко вдыхает. — Но я должен закончить это, если мы хотим жить вместе.

— Я знаю. — Мои брови нахмурились одновременно от понимания и страдания.

Никто из нас никогда не должен знать такой боли. Мы не просили об этом. Моя семья засунула ее нам в глотку, и пока мы не вырвем ее, мы никогда не узнаем покоя.

Посмотрев напоследок в мои глаза, он произносит «я люблю тебя» и убегает в бой. То, что он делал всю свою жизнь.

ГЛАВА 26

ДАНТЕ

При первых намеках на смерть Агнело убежал. Он слишком боится того, что мы с ним сделаем, и зря. Его смерть будет медленной, в отличие от смерти его брата, который сейчас лежит на бетоне, слишком мертвый, чтобы сказать нам то, что мы должны знать. Но у нас есть несколько их людей, которые все еще живы, привязанные к стульям.

Мы с Энцо слишком подавлены яростью, чтобы позволить им умереть гуманно. Поскольку Киара в больнице, а наши женщины оказались в эпицентре опасности, мы собираемся сделать это как можно более жестоко.

— Если бы мой брат, Дом, был здесь, тебе было бы намного хуже, — говорю я безымянному мужчине, у которого кровь течет из верхней части щеки, толстая рана стала багровой благодаря моему лезвию.

Я сжимаю синюю рукоятку своего ножа, медленно обходя его. Кончик ножа упирается в горло и лижет его.

— Скажи мне, где они держат детей, и я, возможно, стану немного добрее. — Я ввожу лезвие глубже и протыкаю кожу, заставляя капли крови стекать по его шее. — Не так уж хорошо, но все же гораздо лучше, чем сжечь твое тело, пока ты еще дышишь. Я бы посоветовал тебе спросить у своих друзей, как это было весело, но…

Я медленно скольжу ножом вниз, изгибая угол лезвия вокруг его адамова яблока.

— Послушай… — Он резко кашляет, прежде чем перевести дыхание. — Я понятия не имею ни о каких детях. Клянусь.

Я выдыхаю преувеличенный вздох и подхожу к Энцо, перед которым на стуле сидит еще один человек.

— Я очень разочарован, Рикки. Я возлагал на тебя большие надежды.

— Меня зовут не Рикки.

— Ну, сегодня — да. — Я смотрю на него, в моих глазах плещется жестокая месть.

Он быстро закрывает рот.

Энцо передает мне зажигалку, а я кладу клинок на землю, подхватывая красную канистру с бензином из-за его спины, где нас поджидают еще двое. Держа канистру в руке, я иду назад к Рикки, ставя ее между его расставленных ног.

— У меня нет терпения, поэтому либо ты скажешь мне что-то ценное, либо я сожгу тебя заживо. — Я зажигаю факел, когда он задыхается, его глаза прикованы к отблескам пламени: спокойные, но опасные.

— Пожалуйста, мужик, я не зна-аххх! — Он кричит, когда огонь прожигает его плечо, наполняя воздух запахом горящей плоти.

У меня почти нет иммунитета к этому запаху, который я могу описать только как запах горелой кожи с щепоткой чеснока. Сладкий. Отвратительно. К неприятному запаху пришлось привыкать некоторое время. Забавно, что может воспринять человеческий разум, если ему не дать шанс узнать обратное.

— Я знаю, что ты знаешь, — предупреждаю я, когда факел опускается к его бицепсу, почти обжигая его и там. — Говори.

— Они… — плачет он. — Они ничего мне не сказали.

— Это очень плохо. — Я опускаю искру обратно к его телу и позволяю огню, разрывающему его мышцы, говорить за меня.

Его вопли и стоны только раздражают меня. Я поднимаю канистру и откручиваю крышку.

— Мм, чувствуешь запах? — спрашиваю я, вдыхая запах бензина. — Надеюсь, тебе понравится.

Затем я переворачиваю канистру и даю жидкости стечь по его телу, пока мои мужчины отходят назад.

— Пожалуйста, не делай этого, — умоляет Рикки — или как там его зовут на самом деле.

Но я игнорирую его. Они пришли за нашими женщинами. Они собирались убить их. Только за это они познают смерть более мучительную, чем когда-либо могли себе представить.

Закрыв канистру, я бросаю ее на пол вместе с зажигалкой. Достав из кармана спички, я зажигаю одну, глядя на пляшущее пламя и уважая его силу, прежде чем бросить ее на колени Рики.

Его крик застрял в ревущем великолепии оранжевого пламени, застигнутый его сожалением. Он должен был сказать. Он знал. Я знаю, что он знал. Но он боялся, что Бьянки сделают с ним или его семьей, если он расскажет нам.

У меня нет сочувствия. Мы все делаем свой выбор в этой жизни, и его выбор — быть Палермо. Это его судьба.

Он перестает кричать, когда смерть настигает его, и я позволяю водяному шлангу смыть остатки пламени и найти обугленную плоть человека, который когда-то сидел здесь.

Перейдя к другому мешку с дерьмом рядом с Энцо, я беру факел и передаю его брату.

— Ты видишь это? — спрашиваю я мужчину, резко поворачивая его лицо кулаком в сторону того места, где когда-то сидел его друг. — Это скоро будешь ты, если не укажешь нам место.

Он застонал, глядя на разрушения, которые я устроил старому доброму Рикки.

— Хорошо. Я скажу вам. — Он сглотнул. — Я скажу вам, где держат детей. Но как только я это сделаю, обещай, что просто пристрелишь меня, парень. Я не хочу, чтобы со мной сделали также. Пожалуйста!

— Тебе лучше не врать нам, — предупреждает Энцо, хватая его за рубашку и