Избранное в двух томах. Том первый - Тахави Ахтанов

Согреться бы, выпить, но интенданты третьи сутки не привозят водки, говорят — всю водку захватил с собой Доватор, ему там, в тылу противника, она нужнее.

Уали отошел от окна, повалился на грязную деревянную кровать. Хорошо бы уснуть и больше не просыпаться. Пережитого за эти дни с избытком хватило бы на три-четыре жизни. Шатаясь по лесу, он пережил все: страх, раскаяние, скорбь, обманчивую, как мираж, надежду, горькую злобу на людей и на себя самого. Как дорого приходится платить за свою ошибку!

Он и сейчас стискивает зубы от стыда, вспоминая, как на глазах Раушан бежал, как самый последний трус. И теперь ему не уйти от военного трибунала.

Думать об утерянной чести мучительно, но и умирать не хочется. Бегство — это тоже способ сохранить жизнь, и он, улепетывая как заяц, все-таки спас ее. Но надолго ли?

Когда в тот день он отбежал далеко и отдышался, то позади себя услышал стрельбу. Стреляли вразнобой из винтовок. Перестрелка то приближалась, то отдалялась. Неожиданно до слуха Уали донесся грохот танков, немецкая ругань. Звуки недалекого боя словно сплелись в клубок. Уали не знал, где неприятель, где свои, и совсем запутался. Он забрался в глубь чащи и лег под куст, притаился, как зверь. В небе разорвался осветительный снаряд, и при его неживом свете Уали увидел над своей головой перезрелые ягоды, яркие, как капли крови.

Отдохнув, Уали поднялся и, увязая в сугробах, побежал дальше, сам не зная, куда бежит. Где фронт? Где тыл? Редкая стрельба вспыхивала то впереди, то сзади — повсюду.

Каждая елка казалась вражеским солдатом, подстерегающим его. Уали перебегал от сосны к сосне. Его путь пересекали одинокие тропинки, полузанесенные снегом, он подозрительно присматривался к ним, отыскивая следы человеческих ног: кто проходил здесь? Свои или чужие? Впрочем, после всего, что случилось, он должен опасаться и своих и чужих. Завидев на тропинке следы, он испуганно шарахался в сторону. Впереди, словно змея, вьется узенькая тропка.

Никого не видно. Но вот слышны шаги. Все ближе, ближе. Раздался треск ветвей.

Уали закрыл глаза, поднял кверху руки, услышал тяжелое сопение. Всем своим существом он ждал выстрела. Но выстрела не последовало. Разлепив заиндевевшие ресницы, Уали увидел перед собой лося. Сохатый удивленно посмотрел на него своими фосфорическими глазами, потом фыркнул, словно плюнул, и пошел дальше.

Уняв колотящееся сердце, Уали снова зашагал, обдирая колючими ветвями лицо. Иной раз ему казалось, что он сходит с ума. А может быть, видит только дурной сон.

Неожиданно послышался мерный скрип саней, громкие голоса. Сердце Уали снова захолонуло. Голоса приближались.

Пять минут ожидания длились бесконечно. Сквозь скрип полозьев отчетливо расслышалась русская речь:

— Держи правей, голова!

— Подтянись!

Свои! Уали вышел из укрытия и побрел к обозу. Больше он не мог оставаться один. Высоченный солдат, увидев его, крикнул:

— Попов, ты, что ли?

— Нет, я не Попов, — хрипло ответил Уали.

— Откуда же ты взялся, кто ты? — громоподобным голосом спросил высокий солдат и клацнул затвором винтовки.

— Я старший лейтенант... Ищу свой батальон... Заблудился в этом чертовом лесу. — Уали старался говорить как можно внушительней.

— Много вас тут бродит сейчас... Какого полка будешь? — спросил солдат и дохнул на Уали перегаром водки.

— Из полка Егорова.

— Егоров? Не слыхал таковского... Из какой дивизии?

— Из парфеновской, — для убедительности Уали назвал номер дивизии.

— О-о, дружок, заплутался ты крепко, намного влево забрал... Дивизия Парфенова дерется правее нас. Блукаешь тут, окаянная душа, хоронишься от огня... Подавай влево, выйдешь на шоссейку и по ней доберешься до своих.

— А немцы близко?

— До немцев еще далеко, голубь... Шагай к своим!

Слова солдата прозвучали для Уали как приказ, и он, вдруг успокоившись, свернул налево и пошел но тропинке. Но страх вернулся к нему, как только он остался один. Не догнать ли обоз? На это Уали не решился. По обочинам, утыканным шестами с жгутами соломы, он вышел на шоссе и, пройдя еще с километр, встретил отходящую часть.

Усталые солдаты брели, не замечая идущего им навстречу офицера.

Так Уали и слонялся до утра, присоединяясь то к одному, то к другому подразделению отходящих тыловых частей.

Казалось, будто весь фронт, подобно ему, обратился в бегство. В каком-то туманном забытьи продолжал он двигаться вперед, уже ни о чем не думая.

Наехав одна на другую, остановились повозки. Усталые люди повалились на обочину дороги. Уали присел на отшибе. Ездовой достал вещевой мешок из саней, запряженных парой лошадей. К саням подошел остролицый рыжий парень в ушанке, сбитой набекрень, в коротком распахнутом полушубке. Несмотря на мороз, он был обут в трофейные хромовые сапоги с короткими голенищами.

— Вася, подай-ка мой баян! — крикнул он ездовому.

— Что за баян? — спросил ездовой, не спеша развязывая мешок.

— Как «что за баян»? — возмутился рыжеволосый ухарь. — Не потерял ли ты его, случаем, когда драпал?

— Ты, Ваня, не кузнечик. Надо, браток, воевать, а не песенки распевать. Иди сюда, подкрепись. У меня есть сало.

— Подавись ты своим салом! — выругался рыжеволосый. — Подавай баян. Сыграю плясовую, и сразу все будет в норме. Кабы только слышно было, весь фронт успокоился бы.

— Ладно, ладно. Лежит твой баян под поклажей, рядом с гранатами... Иди покушай сала...

Веснушчатое лицо Вани посветлело.

— Можно и перекусить,но только ты отпусти мне немного горючего... Нацеди один глоток в мензурку, — и он отцепил от пояса кружку.

— Ишь, чего захотел! Ни капли не дам!

Уали слушал пораженный. Баян, сало, песня — все казалось ему диким в этой обстановке. Нет, они забыли про войну. Прорвутся немецкие танки и раздавят их, как мурашек.

Кое-кто из солдат уже спал крепким сном, другие закусывали, возились с вещмешками.

— Сколько мы здесь простоим? — послышался голос.

— Кто его знает! Говорят, велели ждать приказа. Может, остановили немца.

Глядя, как баянист и ездовой уплетают черный хлеб с салом, Уали почувствовал голод. У него засосало под ложечкой. Но попросить поесть он никак не решался.

Не столько угнетал его голод, сколько мысли о будущем. Нет, фронт не бежал. Да и он сам в это не верил, просто утешал себя. С новой силой он ощутил весь позор своего поступка. Где его рота? Где он сам? Что делать? Может, еще не поздно показать себя в деле?

Но он не шелохнулся. Вспышка мужества погасла. «Никто не увидит моего подвига, если я брошусь в бой, — подумал он. — Кругом чужие части. Ни одна душа меня тут не знает».

И он сидел не шевелясь.

Ночью было лучше. Сейчас, при дневном свете, каждый ездовой бросал подозрительный взгляд на приставшего лейтенанта. Уали уловил немой вопрос во взгляде баяниста. Невозможно оставаться долго среди этих недоверчивых людей. Уали поднялся и пошел прочь. Так он блуждал четыре дня.

Однажды в сосновом бору Уали набрел на дымившуюся походную кухню, но не посмел встать впереди столпившихся солдат. Некоторое время он сидел на поваленном дереве, жадно, раздутыми ноздрями, вдыхая запах супа. У него не было котелка. Когда солдатская очередь поредела, Уали, призвав на помощь всю свою бойкость, подошел к кухне.

— Товарищ повар, если найдется у тебя лишний котелок, налей-ка лейтенанту. Ищу свою часть, страшно изголодался, — сказал он, сдерживая дыхание.

Толстый повар посмотрел на него недоверчиво. По тому, как он достал круглый котелок и, налив в него щей, подал, Уали понял, что повар презирает его. И на этот раз Уали стерпел обиду, даже взглянул на повара с заискивающей улыбочкой.

Так Уали приспособился добывать себе пропитание. Завидев на дороге походную кухню, он беспечной походкой, вразвалочку подходил к повару.

— Ну-ка, солдат, зачерпни ложку, поглядим, как ты стараешься для войска.

И добряк-повар, обязательно ответив: «Попробуйте, товарищ лейтенант», — кормил его.

На пятый день скитаний, подойдя к повару, разливающему суп в большие термосы, Уали произнес свои магические слова:

— Ну-ка, солдат, зачерпни... — и вдруг осекся. Лицо к нему повернул толстый недоверчивый повар, знакомый по первой встрече.

— Так до сей поры вы и не отыскали свою часть, товарищ лейтенант? — спросил он с ядовитой усмешкой.

— Да как ты смеешь! — затрясся Уали, весь переполняясь злостью и возмущением. Давно он гак не сердился на людей.

Ничего больше он не мог выговорить, повернулся и торопливо зашагал прочь. За его спиной раздался дружный хохот. Вот до чего дошло! Последний повар измывается над ним... Долго ли он будет слоняться по дорогам, как бездомная собака? Кто довел его до этого? Почему он попал в эту разношерстную толпу рабочих и колхозников в солдатских шинелях, он, Уали, — будущая звезда казахской науки?

Мысли его путались. Все-таки его положение в армии было неплохое. Не каждому удается служить в штабе. Купцианов относился к нему с уважением. Но этот недоросль Ержан вздумал подставить ему ножку. А Мурат ловко толкнул под пули. Не будь Мурата, Купцианов никогда не отпустил бы его от себя. Ержан и Мурат — да он готов сжечь их заживо, задушить, растоптать...