Избранное в двух томах. Том первый - Тахави Ахтанов

— Уничтожишь батарею и присоединяйся к нам! Деревья поредели,открылось длинное картофельное поле. За ним снова редкий лес. Увязая в глубоком снегу, спотыкаясь, стреляя на ходу, бежали солдаты. Некоторых из них догоняли вражеские пули, кидали в снег, который тут же окрашивался кровью.

От Кускова, оставшегося в засаде, ни слуху ни духу. Мучительно долго не возвращалась вторая рота, посланная уничтожить батарею. Оттуда все еще доносились автоматная стрельба и сухие разрывы гранат.

Разрозненный, убавившийся батальон шел к линии фронта, к неугасимому зареву и канонаде так, как идут к бессмертию. Тяжело стонала земля, словно каменные глыбы обрушивались ей на грудь. Из-за редких деревьев, покачиваясь, медленно плыл густой черный дым. Казалось, в этом дьявольском огне не может уцелеть не только живая душа, но даже травинка. Советский батальон бежал к чадившему пожару, словно в огне искал спасения и защиты.

У опушки леса батальон столкнулся с двумя ротами немцев и, растягиваясь, словно извивающийся канат, пошел на них редкой цепью.

Немцы, видимо, успели разобраться в обстановке, поняли, что перед ними всего один потрепанный батальон.

Мурат шел чуть впереди цепи, чтобы самому все хорошенько видеть. Он сразу отметил спокойствие фашистов, уверенных в себе, будто заранее подготовленных и знающих, куда и против кого они выступают. Две цепи враждующих солдат сходились молча, не стреляя, лишь замедляя шаги.

Мурат подал команду «Ложись!», решив вначале разредить немецкую цепь и затем идти в штыки. С земли видны были только тяжелые, словно литые из чугуна, немецкие сапоги. Кое-кто, спотыкаясь, набирал короткими голенищами снег. У белобрысого толстяка, шагающего впереди, при каждом кивке головы поблескивали очки.

Над головой Мурата, словно стайка вспугнутых птиц, пронеслась проворная автоматная очередь. Он пригнул голову, подумал о своих считанных патронах, и ему стало страшно. Вражеский огонь уплотнялся. Пули с шипением, словно раскаленное железо, опущенное в воду, вонзались в снег. Мурат лежал, не отрывая воспаленных глаз от приближавшихся врагов.

Немцы наступали нахально, но продуманно. Мурат отложил теперь уже ненужный, пустой автомат, достал из кобуры «ТТ», в котором оставались последние восемь патронов. Семь для фашистов, а восьмой... Холоден лик смерти. Бескровные, словно бумага, лица немцев, сливаясь воедино, вытянулись в длинное белое полотно. «Это же мертвецы», — подумал Мурат. Ему померещилось, что это бесплотные тени, чьи души унеслись бог знает куда.

Опомнившись, комбат крикнул:

— Огонь!

Лесную опушку окутал едкий пороховой дым. Залп не ошеломил немецкого офицера. Стараясь не задерживаться на открытом месте под пулями, он погнал вперед поредевшую цепь солдат. Визгливым, сверлящим криком поднял припавших к земле.

Подошел Маштай, посланный подогнать отставших, подводы и пушки. Он обрадовал командира известием, что вторая рота догнала их. Только от Кускова, оставшегося в засаде, все еще нет никаких известий.

К Мурату вернулись силы. Начался ожесточенный неравный бой. Батальон сопротивлялся, укрепившись на холмах, покрытых редкими молодыми березками. Кончики тоненьких веточек, покрытых ледком, позванивали, как хрусталь. У подножия холмов сутулились четыре домика, какие-то сараи без крыш, за ними укрылись подводы, пушки встали на огневую позицию. Бойцы вновь окопались в снегу, стреляли из-за берез. Немцы несколько раз с невиданной злобой кидались в атаку, не давали русским перевести дыхание. За каждой отбитой атакой немедленно начинали новую.

Нелегко удержать превосходящие силы противника. Большие потери несет вторая рота на правом фланге.

Мурат отправился туда. Пока добежал, — немцы пошли в атаку. Советские бойцы не выдержали, дрогнули, по одному поднимаясь с земли, бежали очертя голову.

Командир роты, стоя во весь рост, размахивал пистолетом, кричал, но не мог остановить своих людей. Увидев разъяренного комбата, солдаты, забыв о страхе, остановились.

— Куда вы?.. Вперед! — зычным голосом кричал Мурат.

Разорванная цепь вновь соединилась в одно целое. Прибежал взволнованный Дулат. Присев на корточки, шепотом, чтобы никто не слышал, сообщил:

— Товарищ капитан, с левой стороны новая немецкая часть...

— Черт бы ее побрал! — сквозь зубы процедил Мурат, приказав лежавшему рядом Волошину: — Иди со взводом на левый фланг, к хутору, и держись там до последнего человека.

Увидев, как удаляется взвод, Мурат понял, какой опасностью чреват его приказ. Но иного выхода не было.

Скрываясь за деревянным сараем на краю хутора, Мурат думал, как ему поступить. Веревку рвут там, где она тоньше всего, но здесь, куда ни кинь взглядом, — повсюду враги, а на переднем крае они, наверное, стоят плотной стеной. Казалось, уже не было сил, чтобы вырваться из окружения. Что ж, будем стоять до последнего на этой земле! Перед глазами возникла Айша. Круглое лицо ее переливается румянцем, ясно смотрят карие глаза, она улыбается, словно кутает его в шелк. Мурат усмехнулся: «Тебе тут не место. Может задеть пуля!»

— Товарищ капитан!

Подле Мурата стоял командир артиллерийского взвода.

— Что, если я немного насолю фашистам?

— Сколько осталось снарядов?

— Тридцать два.

— Потерпи малость. Еще пригодятся. Если не подопрет к самому горлу, без моего разрешения чтобы не тронул ни одного снаряда.

Немецкая артиллерия прекратила огонь, видимо, опасаясь поразить своих солдат.

Атаковала фашистская пехота. От тактики наступления взводами немцы впервые перешли к тактике густых цепей. Мурат приберегал напоследок свои две противотанковые пушки. Бойцы третьей роты отстреливались одиночными патронами. Взвод Волошина к ним еще не подошел.

В печах на хуторе растопили огонь. Над крышами взвился легкий голубоватый дымок, казалось, что избушки курят.

Перебегая по узенькой улочке, Мурат увидел Коростылева, вносившего в избу раненого бойца. Все вокруг пропиталось дымом пожарищ. Даже снег пропах терпким запахом крови.

Мурат забежал в избу напиться. У печи, прижавшись друг к другу, сидели пятеро бойцов, перевязывая друг другу раны. Коростылев притащил раненого,положил на пол и начал снимать с него затвердевшую на морозе шинель. — Кто еще может держать в руках оружие, выходите, — попросил Мурат.

Два бойца, опираясь на винтовки, медленно поднялись. Телефонист, лежавший на полу, облокотился, подлив голову:

— Посадите меня к окну...Я еще могу стрелять...

«Такой солдат шилом бреется, дымом греется», — подумал Мурат.

Колонна, появившаяся с левого фланга, повзводно пошла в атаку. Увязая в глубоком снегу, немцы продвигались вперед.

Обе стороны пока не открывали огня.

Мурат бегом обежал окопчики, поспешно вырытые в снегу, проверил наличие патронов у пулеметов, собрал в одно место раненых, приковылявших с хутора.

В просвете облаков на минуту обнажилось ясное лазоревое небо, показалось румяное солнце. Арыстанов взглянул на небо, на опушенные инеем белые березы, на чистый снег. Вся эта красота природы так не вязалась с кровью, дымом, смертью, что человеку на какое-то мгновение стало не по себе. Где-то поблизости в кустах жизнерадостно запела птичка. А потом свистнула пулеметная очередь, и к ногам Мурата свалилась разорванная пулей синица, блестящая, черная, с синим отливом, с темно-зеленым хвостом и крыльями.

«Вот так и меня ударит пуля: останутся небо, березы, птицы, а меня не будет», — с тоской, ущипнувшей за сердце, подумал Мурат.

Небо снова затянули облака, стал срываться снежок, и будничная обстановка боя вытеснила из головы непривычные печальные мысли. Надо было жить, надо драться с врагами, управлять сотнями людей, которые верили в него, ждали его приказов и беспрекословно их выполняли.

Положение второй роты, возглавляемой Волошиным, ухудшилось, немцы заставили ее отойти к хутору. Уставшие от беспрерывных боев, с обмороженными лицами, с покрасневшими глазами, бойцы, собрав последние силы, яростно отстреливались, губы их были твердо сжаты и напоминали разрезы, сделанные ножом. Раненые оставались в своих мелких окопчиках, не было тыла, где можно перевязать раны. Многие раненые до последнего вздоха не выпускали из рук винтовок.

Около взвода немецких солдат в шинелях мышиного цвета прорвались сквозь оборону первой роты и направились к хутору.

Мурат, собрав артиллеристов и санитаров, приказал им оборонять хутор.

Вскоре первая рота спустилась к домикам. Волошин тоже стал отходить туда со своими людьми.

Вид Мурата был страшен — лицо, обросшее черной бородой, всклокоченные волосы, полы шинели пробиты пулями. Он перестал хорониться, и его видели то у одной, то у другой избы. У него появилась какая-то необыкновенная чувствительность, словно батальон был его телом и он чувствовал, в каком месте ему становилось больно. Уставшие солдаты, услышав хриплый знакомый голос комбата, чувствовали себя так, будто к ним пришло подкрепление.