Дневники голодной акулы - Стивен Холл

Но это была комната Эрика Сандерсона Первого, и книга тоже принадлежала Эрику Сандерсону. Я смотрел на книгу, и лед в моей голове понемногу оттаивал.

«Давай, Эрик. Возьми ее!»

Я притянул книгу обратно к себе и осторожно ее раскрыл. Страницы были пожелтевшими, грязными на краях и пропахшими табачным дымом. Я перелистал длинное вступление и добрался до страницы с содержанием. Автор, этот самый Виктор Хелстром, разделил своих «Редких рыб» на разделы.

Рыбы глубоких океанов ……………………………………………………4

Рыбы шотландских озер и других горных местностей …………….. 184

Доисторические рыбы и их окаменелости ……………………………347

Фантастические и вымышленные рыбы ………………………………442

Я стал перелистывать страницы. Первые три раздела были заполнены рисунками и длинными подробными описаниями с примечаниями, но, когда я достиг «Фантастических и мифических рыб», статьи стали меньшего объема и без иллюстраций.

«Апаласитиен, араул-Калтонис, глазастый коврик, бонболиан голубой, бургнателл, — я перекинул сразу несколько страниц, — имминео-Цандиру, францисканец (акула Беде[47]), интерцессор, инфестатор, лабаскор (Чернильный нос), лампропини, леджерлантерн, льюзивиан…» И — вот он: «Людовициан».

Статья была обведена карандашом. Левая моя рука пробралась к подбородку, а потом зажала рот, меж тем как глаза мои бегали слева направо и обратно, читая этот отрывок.

ЛЮДОВИЦИАН

Впервые описанная для каталога библиотеки Конгресса США в 1839 г. капитаном Сент-Джоном Льюисом и названная в его честь, акула людовициан долгие годы порождает мифы и всевозможные измышления (см. ниже). Сильные и настойчивые мнемонические хищники, людовицианы должны рассматриваться среди наиболее опасных пород концептуальных рыб, и вести наблюдение за ними следует только после тщательной подготовки и с крайней осторожностью.

При зафиксированной длине более тридцати люменов, людовициан является самым большим представителем семейства когнихариусов, которого превосходит только гигантский мегаловициан, вымерший более пяти веков тому назад из-за многообразия романских языков, развившихся из латыни. Людовициан представляется более приспособленным и в результате этого более широко распространенным, нежели его вымерший родственный вид. Хотя этот хищник является одиночным и (по счастью) редко встречается, на протяжении последних пятидесяти лет достоверно известно о нападениях людовициана на носителей более чем двадцати языков. Исходя из этого и из ряда других исследований, можно говорить о стабильной, если не растущей, популяции.

Характеристики людовициана.

Склонность к мимикрии, вплоть до отсутствия окраски, значительный радиус челюстей, позволяющий производить смертельный укус, гибкие боковые плавники, прямо выступающий спинной плавник.

Мифы о людовициане.

Не приходится удивляться тому, что этот большой, опасный и загадочный хищник стал героем многих легенд и предрассудков. Возможно, самым притягательным из всех мифов, связанных с этими акулами, является верование древних коренных американцев, что воспоминания, события и личности, поглощенные одной из этих огромных рыб, каким-то образом воссоздаются и поддерживаются внутри ее вечно. Местные предания рассказывают о том, что величайшие шаманы и целители, достигая определенного возраста, отправлялись в странствие к наследственным священным местам, чтобы передать свои души этой рыбе. Шаманы верили, что как только они принесут себя в жертву, то присоединятся к своим предкам и родственникам в вечном воображаемом мире, воссозданном из слоев знания и опыта многих поколений. В сущности, каждый людовициан почитался как автономное вместилище жизни после смерти. Некогда существовали песнопения, сообщавшие, в какую именно из семи самых больших концептуальных акул перешел тот или иной предок, но теперь эти песни по большей части утрачены, сохранившись лишь в отдельных фрагментах. К счастью, практика ритуальных жертвоприношений более не наблюдается.

Пока мой разум поспевал за прочитанным, руки перевернули книгу Хелстрома и осторожно отложили ее в сторону. Я вынул из обувной коробки последний обернутый тканью предмет.

Это тоже была книга, меньшего формата, но такая же толстая, а может, даже немного толще.

Я развернул ткань.

Бух. Бух.

Бух. Бух.

Бух. Бух.

Мое сердце. Все, что я слышал, уставившись на обложку этой книги.

Бух. Бух.

Бух. Бух.

Бух. Бух.

Мои пальцы отслеживали складки и линии сгибов на глянцевой плотной бумаге. Бух. Бух. Мои пальцы скользили над изображениями песчаных бухт, разрушающихся колонн и маленьких белых деревушек на жарких и пыльных склонах холмов. Бух. Бух.

«Пешие прогулки по островам Греческого архипелага. Путеводитель для туриста».

Дрожа, я открыл книгу… и обнаружил внутри целую вселенную.

Галактику из звездочек, сделанных шариковой ручкой, карандашных орбит и чернильных замкнутых колец вокруг значков музеев, яхтенных марин и кемпингов, бесконечных галочек, крестиков, восклицательных и вопросительных знаков внутри, поверх и вокруг перечня таверн, отелей, баров, городков и пляжей.

— О боже. — Никакой силы не было за этими словами, они просто выскользнули из моего дыхания.

Мои пальцы касались загнутых уголков страниц.

«Клио».

Путеводитель Клио.

Реальный, неподдельный, настоящий почерк Клио Аамес находился прямо передо мной.

Абзацы печатного текста и надписи шариковой ручкой накатывались друг на друга. Вдруг что-то ударило по странице с отчетливым звуком: шлеп. Я весь напрягся, снова подумав о мистере Никто и его книжных ловушках, о люксофагах и людовицианах. Потом обнаружил, что у меня мокрое лицо, мокрые щеки.

Я снова посмотрел на созвездия крестиков, сделанных Клио. Кап. Кап. Кап.

Я даже не понял, что плачу.

Усталый, я закрыл путеводитель Клио, слез с кровати Эрика Сандерсона, взял свой рюкзак и проволок его через всю комнату обратно. Извлек из него «Фрагмент о лампе» и свои тетради и снова прочел их, раз, другой, третий, чувствуя внутри себя болезненную пустоту и томление по чему-то простому и цельному.

Я много думал о Клио и об Эрике. А потом стал думать о Скаут и о себе.

Поступила бы Клио так же, как Скаут?

«Да брось ты. Ты же знаешь ответ». Иной раз, когда тебя одолевает сон, мысли и чувства на задворках сознания обретают свои собственные голоса. «Она поступает так, как хочет поступить, и неизвестно, что для тебя лучше — заметить это вовремя или нет? И ты это знаешь. А, татуировка на ее большом пальце? Ты просто боишься признаться самому себе, хотя знаешь, всегда знал, что…»