Бог Монстров - Кери Лэйк

сила тянет меня, выгибая спину. Я выдыхаю стон и наклоняю голову вперед, чтобы увидеть макушку Титуса, спрятанную между моих бедер, его пальцы впиваются в каждую ногу, издавая тот же стон удовольствия, который я слышала всякий раз, когда он сытно ужинал в конце дня. Одним долгим движением его языка по моему шву я толкаю бедра вперед, и он захватывает меня, притягивая еще ближе, срывает с меня шорты, отбрасывает их в сторону и проводит языком по моему клитору.

— О Боже! Песок царапает кончики моих ногтей, когда я провожу ими по грязи по обе стороны от себя, отчаянно пытаясь за что-нибудь уцепиться.

Я никогда в жизни не испытывала такого невероятно приятного ощущения.

Я ударяюсь головой о песок, глаза закатываются, дыхание перехватывает в горле, в то время как Титус устраивает из меня пир. Он тянется губами к моему клитору, посасывает мою плоть, практически выпивая мое возбуждение, и издает горловой рычащий звук, пока свирепо ест меня.

Я извиваюсь под его внимательным ртом, молча молясь, чтобы это никогда не заканчивалось. У меня вырывается нечто среднее между стоном и рыданием, это так приятно, что я готова заплакать.

Давление у моего входа заставляет меня прикусить губу, когда он погружает палец внутрь меня, вдавливая и выдавливая, затем собирает жидкости, которые он уже выработал. Он делает паузу, чтобы высосать их со своей кожи, прежде чем снова погрузить в мою слишком нетерпеливую дырочку.

— Ты чертовски хороша на вкус, — хрипит он и посасывает мой уже набухший шов. Его слова вызывают возбуждение, которое проникает в то самое место, где он ласкает с преданностью святого человека. Хвалебный тон в его голосе заставляет меня чувствовать себя щенком, стремящимся доставить ему удовольствие, и когда я провожу пальцем по своему соску, огонек восхищения и желания, горящий в его глазах, вызывает трепет у меня в животе.

— Титус, о, мой … Титус.

Мой Титус. Да, он мой. Мой Альфа. Мой самец.

Здесь, где мир суров, и мы вынуждены выживать поодиночке, где каждый борется за малую толику того, что осталось, я достаточно эгоистична, чтобы потребовать его всего.

Я раздвигаю ноги шире и делаю крошечные толчки навстречу его неумолимому языку. Мой желудок сжимается в тугой узел, в то время как мышцы дрожат от напряжения, вызванного его губами. Я стону и смотрю вверх, на деревья, которые гремят и трясутся в знак празднования, в то время как узлы затягиваются. Туже. Туже. Так туго!

Мои бедра двигаются быстрее в сексуальных движениях, в то время как он одновременно ласкает меня пальцами и языком мой клитор. Одержимый демонами, которых он пытается изгнать своим ртом.

Солнце сияет золотым кругом света сквозь кроны деревьев, и я закрываю глаза от вспышки за моими веками. По моей коже пробегают мурашки, вплоть до пальцев ног, когда я впиваюсь в его спину. Я вскрикиваю. Звуки чистого экстаза эхом отдаются вокруг меня.

— Титус! Пульсации удовольствия пульсируют в моем лоне, мои бедра дрожат, как хрупкие ветки, в то время как последняя часть моего оргазма взрывается во мне. Я хочу смеяться и плакать одновременно. Я хочу лежать здесь и нежиться в тепле и уюте, но я также хочу повалить его на землю и вернуть должок.

Откинувшись на корточки, Титус выглядит как Бог, его рот сияет от моего оргазма, его волосы в беспорядке выбились из-под моих пальцев.

Я тоже хочу попробовать его на вкус.

Подползая к нему, я кладу руку на его твердый, как камень, пресс и толкаю его назад. Поняв намек, он ложится на спину и приглашает меня в свои объятия, окутывая меня клеткой мышц. Я прижимаюсь своими губами к его губам, пробуя собственное возбуждение на его коже.

Я могла бы целовать его весь день и никогда не устану от этого, но прямо сейчас я хочу чего-то большего.

В тот момент, когда я прерываю поцелуй и отступаю вниз по его телу, его глаза становятся подозрительными. Преследует меня. Должно быть, так чувствует себя его жертва, когда он охотится, потому что, судя по тому, как он смотрит на меня, я ожидаю, что он набросится на меня в любую секунду.

Прокладывая поцелуями путь вниз по его животу, при этом пряди волос щекочут мою кожу, я, наконец, добираюсь до верха его штанов и сажусь на пятки. Когда я тянусь к пуговице на его джинсах, он наносит удар, его ладонь поглощает мою в попытке остановить меня.

— Я не могу. Хриплый тон в его голосе выдает его слова.

— Я тоже хочу попробовать тебя на вкус, Титус.

— Талия… ты не понимаешь. Когда альфы возбуждаются, это все равно что пытаться остановить товарный поезд.

— Кто сказал, что я хочу остановиться?

— Я хочу. Ты не будешь моей, как бы сильно я этого ни хотел.

— Почему? Ты знаешь, что я не девственница, так что, если ты пытаешься защитить мою добродетель, в этом нет необходимости.

— Твоя добродетель важна, но не причина, по которой я отказываюсь.

Мои мысли возвращаются к нашему разговору о его связи с другой женщиной.

— Это …это значит, что ты не чувствуешь со мной той связи, которая была у тебя с Кали?

Его живот напрягается под моей рукой, когда он садится и проводит рукой по моим волосам.

— С тобой я чувствую все. Впервые за долгое время ветер на моей коже и дыхание в моих легких. Мое сердце колотится в груди всякий раз, когда я рядом с тобой. Мои мышцы напрягаются от ярости при мысли о том, что кто-то причиняет тебе боль или прикасается к тебе. Боль с каждой твоей слезой. Не заблуждайся, я чувствую к тебе больше, чем когда-либо.

— Тогда почему ты отказываешься?

Нахмурив брови, он опускает взгляд.

— Если бы случайно ты забеременела моим ребенком, ты бы умерла при родах.

— Как ты можешь быть…

— Я уверен в этом. Кали перенесла инъекции, чтобы ее тело могло вместить ребенка-Альфу. Ты не экипирована.

— Титус. Я почти уверена, что потеря ребенка Уилла была для меня неизбежна. В подростковом возрасте мне сказали, что у меня аномалия развития матки.

Он хмурится сильнее, и я практически вижу вопрос, крутящийся в его глазах.

— Как были ты тогда ожидала, что будешь выполнять обязанности дочери?

— Моя мать была дочерью единственной акушерки в Шолене. Она солгала им об этом, и никто ее не расспрашивал. Она сказала мне, что такая возможность находится в руках Бога. У меня было два года, чтобы произвести на свет ребенка, и если я этого не сделаю, меня с почетом отстранили бы от дочерства. По сути, она хотела, чтобы я стала Дочерью, несмотря ни на что. В конце концов, даже уволенные дочери живут в шикарных домах и наслаждаются привилегированной жизнью.

— Даже если так, я не собираюсь рисковать