Бог Монстров - Кери Лэйк

предназначено для меня, и ловлю себя на том, что потираю тыльной стороной ладони мягкую плоть под ночной рубашкой.

Я хочу взять его в рот, как я читала в книгах и слышала, как другие девочки моего возраста рассказывали об этом в своем хихиканье и сплетнях. Я хочу ощутить вкус металла и огня на своем языке, когда я впитываю аромат его кожи.

Стиснув зубы, он наносит удары быстрее. Звуки пощечин усиливаются. Его тело дрожит, мышцы настолько напряжены, что, кажется, вот-вот лопнут. Он смотрит на себя сверху вниз, когда, кажется, приближается к вершине кульминации, подтянув ноги и тяжело дыша в промежутках между стонами. Снова откидывая голову назад, он шепчет:

— Талия.

Мой желудок сжимается при звуке моего имени на его губах, покалывание разливается по моей коже.

На следующем вдохе из его члена поднимаются белые ленты, его пресс напрягается, как будто выкачивая каждую каплю его спермы.

Наблюдая за его кульминацией, эта дикая сторона меня снова пробуждается к жизни. Две недели назад я ненавидела то, что этот мир, казалось, был так сосредоточен на обладании женщинами и оплодотворении их, но мои мысли о Тите в последнее время доказали, что здесь замешано нечто более биологическое и первобытное. Все они пытаются выжить, чтобы не превратиться в вымирающий вид, единственным известным им способом — производя потомство, которое унесет их воспоминания и наследие в будущее. Чем дольше я нахожусь по эту сторону стены, тем яснее мне это становится. В конце концов, дети — это символ надежды. Преемственность. Существование.

В отсутствие необходимости беспокоиться о своем выживании я могла свободно мечтать о других вещах, например, стать первой женщиной-доктором Шолена. Я могла быть эгоистичной в своих стремлениях, потому что время не было ограничено более сильными, противостоящими силами. Здесь все по-другому. Людям по эту сторону стены буквально приходится хвататься за каждый момент жизни — некоторым более яростно, чем другим.

Моя встреча с Рейтерами привела меня к этому пониманию. Как быстро все приходит и уходит, и мир продолжает вращаться, несмотря на это. Нет времени мечтать об эгоистичных вещах.

Даже если моя цель — когда-нибудь вернуться к той жизни, мне нужно обеспечить свое выживание до этого момента.

Мне нужен Титус, сейчас больше, чем когда-либо. Мне нужно, чтобы он видел во мне нечто большее, чем спутника в путешествии. Что-то ценное, что нужно защищать.

Этот план противоречит каждой клеточке моего существа и всему, что я узнала об Альфах, но если есть чему-то, чему научил меня этот мир, так это следующему: в стране монстров выживание превыше всего. Даже гордость.

Если бы я была более смелой женщиной, я бы вышла из своего укрытия и направилась к нему. Вместо этого я отступаю в тень, едва осмеливаясь дышать, и тихо возвращаюсь в свою комнату.

Я выбираю тонкую хлопковую майку-безрукавку не только из-за безумной дневной жары, но и потому, что она облегает каждый изгиб моей груди. Не то чтобы я считала естественным флиртовать с мужчиной любыми способами, но услышав свое имя на его губах накануне вечером, я каким-то образом осмелела. Это устранило все следы сомнений, независимо от того, что он мне говорит. Рубашка достаточно утонченная, учитывая, что он из девяностых, так что он может вообще не заметить, но если заметит, это может послужить приглашением, и мне не придется произносить эти слова вслух.

Я выхожу из комнаты в задней части, где стоит Титус, размахивая топором, как будто для того, чтобы расслабить мышцы.

Идет второй день наших тренировок, и я слишком нетерпелива. За завтраком я старалась не пялиться на него, но, увидев его распростертым голым, я начала замечать то, чего раньше не замечала. Крошечная родинка на его щеке, чуть выше линии подбородка. Шрам, пересекающий его скулу. Морщинки в уголках его глаз, которые появляются даже при малейшей улыбке.

Повязка на его горле, которую я полна решимости снять сегодня.

Я помню, как цыганка из Шолена однажды сказала мне, что неожиданная доброта — самый верный путь к чьему-то сердцу, и если я хочу, чтобы этот Альфа прикрывал мою спину в течение длительного времени, кажется, мне нужно немного уравновесить чаши весов. Заставить его увидеть во мне что-то ценное, а не риск.

Когда он поворачивается ко мне лицом, его широкая обнаженная грудь уже блестит от пота после утренней тренировки, и я едва могу дышать.

В «Титусе в свете рассвета» есть что-то совершенно великолепное. Он — ледяной напиток в душный полдень в пустыне. Тот, с инеем на стекле и идеально квадратными кубиками льда, который просто

умоляет, чтобы его вырвали за язык.

Господи, мне нужно перестать пялиться.

На другом конце двора Юма сидит и грызет бревно, которое он, должно быть, украл из штабеля дров.

Я поднимаю инструмент, который достала из ящика в хижине, — длинную тонкую металлическую кирку с деревянной ручкой, которая, как мне кажется, могла служить ножом для колки льда, и маленькую стальную скобу, которую, как однажды сказала мне мама, обычно используют для скрепления бумаг.

В замешательстве нахмурив брови, Титус переводит взгляд на инструмент, в то время как я подхожу.

— Сегодня мы снимаем эту повязку с твоего горла.

— Что послужило причиной этого?

Я жестом приглашаю его присесть на деревянный стол для пикника под нависающей кроной дерева, подальше от палящего солнца.

— Потому что ты не раб. Ты свободный человек. И я не могу выносить, как это впивается тебе в горло.

— Ты уже вскрывала замок раньше?

— Нет, но я понимаю механику замка. Мне просто нужно посмотреть, как устроен твой замок. Я удивлена, что ты никогда не пытался снять его самостоятельно.

Он бросает взгляд на кирку и обратно.

— Не так уж много тощих инструментов посреди пустыни.

Когда он садится за стол, его лицо оказывается на уровне моих практически обнаженных грудей, и эти янтарные глаза останавливаются на них, светясь невидимым очарованием.

— Кроме того, я иногда забываю, что оно там есть. Если только это не помешает мне. Взгляд задерживается слишком долго, он облизывает губы, как раз перед тем, как я толкаю его голову назад.

Изучая зубцы на маленьком круглом замке, я хватаю его за горло.

— Тебе не нравится, когда тебя держат в уязвимом положении, не так ли?

— Без сомнения, ты могла бы ударить меня этой штукой в шею. Но потребовалось бы всего несколько секунд, чтобы я истек кровью, чтобы раздробить каждую кость в твоем теле. Итак, в чем смысл?

— Вау. Это самая романтичная вещь, которую кто-либо когда-либо говорил мне. И что значит сокрушать каждую кость? Это величайшая демонстрация силы среди альф?

— Это нелегко сделать. Некоторые кости раздавить труднее, чем другие.

— Ты знаешь это по собственному опыту?

— Да. Человек остается живым. Все время в сознании. Он чувствует все.

Что-то в его наблюдениях тревожит, отчего у