Поплавок из осокоря - Иван Владимирович Пырков

– Знаешь, – вспоминал он, снимая очки на рыболовной леске и сильнее, чем всегда, сжимая пачку сигарет, – я радовался. В войну, в тусклое время – без радости никак. Нужны ведь дрова, а их не хватало. И вот я отправлялся в маленькое путешествие. И как гордился – важное дело на мне! Подгорье черным былом поросло в горькую пору. Это очень плохое, но все же топливо. Собирал еще осеннюю, не занесенную до конца снегом траву, в изморози, в наледи. Отжившие растения сваливал в кучи, катал из этого была шары, клубы, метал чуть ли не стога, а потом волок, тащил, пер к дому стеблистую массу будущего огня и дыма. – Он закуривал, делал долгую затяжку и продолжал: – Человеком ли я казался тогда кому-то издали, в безразличном декабрьском тумане? Или просто каким-то зверьком, устраивающимся на зимовку? Но когда попадались потемневшие остовы подсолнухов или просыревшие насквозь осокоревые ветви – я прыгал от радости. Представляешь? Прыгал! Да, тепла дадут они мало, а все же потрещит, позабавится печь. Эх, как потрещит, потешится…

Пионерский переулок из рассказов отца – сумрачный, по-зимнему сутулый, по-осеннему приглушенный. Все в нем и далеко, и рядом. Все его обитатели, хоть и себе на уме, а друг за дружку держатся. Попадешься на глаза Панихиде – будущему вору-авторитету, – нужно откупаться, чтоб не побил. Хорошо, если полсухаря в кармане вельветки найдется. Панихида такой: руки в брюки, папироска в углу рта, глаза с хитрой искоркой. В кепочке гулять вышел – форсит. Низенький, щупленький. А в драке уличной равных не знает – всегда извернется, всегда зыркнет из-под бровей и бритвочкой или перышком молниеносно сработает. Увидит Батьку, Виху и Догана – шикнет на них:

– Ну-ка, пацанва, брысь. А то сейчас попишу, всех бритвочкой попишу!

А это Кетым Барабус – еще одна тутошняя фигура. Одышливый толстяк-спекулянт. Выменяет на хлебную пайку кой-какое золотишко или вещицу редкую, семейную, наживется, стало быть, на чужом горе – и радуется. Все бубнит себе под нос: «Барабус, барабус!..» Поговаривали, что когда-то он возил по городу бедноту на санях, называемых барабусами. Отсюда и присказка, отсюда и прозвище.

Но вот что странно – все эти ужасные типы обретали в Батькином изложении романтический ореол – они же родные почти, они же земляки, они же из Пионерского! И вспоминалось, что Добрена-Калена заговорила ему однажды зубную боль, Панихида заступился за них с Доганом и Вихой, прогнав из переулка какую-то залетную шпану. И даже Кетым Барабус помог однажды по-соседски хлебом, когда вытащили у Батьки из кармана драгоценные карточки. Ну как помог? Отработать пришлось. («Снова карку разинул, как на Свияге!» – бранился дед Иван, крепя вместе с Батькой здоровенный кетымбарабусовский забор).

Озера в окошке

А после войны – посветлело. Просторней стало, легче. Деду Ивану, как фотографу со стажем и уважением, предложили старый деревянный дом на самой макушке Венца. Давным-давно пустующий. Ворчал дед Иван: «А как вверх-то подниматься после рыболовли? Не ангел чай, крыльев нет!» Но согласился в конце концов: «Переселяемся, Катюша. Чтоб чертям было тошно!» Подсобили материалами кой-какими. Осталось только отремонтировать, подчинить, подбить, подлатать. Друзья – чем уж смогли – выручили. Однорукий почтальон Семенов прибыл, бакенщик притащился, еще кто-то. Помогло родное Подгорье деду Ивану. И вот оно, новоселье! Сада не имелось, зато огородик баба Катя обустроила. И рубиновая свеколушка засветилась-заискрилась, и морква прижилась, и картошка. И кой-какая ягода. И зелень для доброй ухи. Дед Иван любил, чтобы при варке петрушку и укроп запускали, да еще в тарелку горсточку. И чтоб прямо с грядки! И чтоб чай из самовара. И чтоб пироги.

Славный, уютный был дом на Венце. Просторный, с терраской, с распахнутыми в широкую даль окнами. С подловкой, с подвальчиком. По Батькиной, художественной как всегда, версии, принадлежал он когда-то офицеру «царской армии». Любопытный Вовка не случайно же обнаружил спрятанную в стене боевую шашку. Именную. С инициалами на ручке. Батька развернул тряпку, в которую обернуто было оружие, выхватил шашку из ножен, выбежал с ней во двор, и на солнце отточенная сталь так блеснула, что глазам стало больно. И тут же стало больно от подзатыльника деда Ивана: «Ты куда оружие белогвардейское выволок, нас же всех контрой назовут!» И больше Батька чудесную шашечку не видел. Еще в доме, как раз на подловке, имелся сундук, набитый царскими ассигнациями. Батька мог часами их разглядывать, а дед Иван безжалостно растапливал ими печь в зимнюю стужу. Кинет в уставший огонь перевязанную тесемочкой пачку – «чтоб чертям было тошно».

Да каких только чудес не таилось в заброшенном доме. Ну, скажем, книги с диковинными картинками и старинными «ятями». Отец мог долго-долго, как завороженный, листать их тяжелые страницы. А меж страницами – то лист засушенный, то открыточка из былого времени. Позже все повторял: «Надо было сохранить, сберечь книги, это же настоящий клад – сейчас бы раскрыли торжественно, почитали с тобой вслух…»

Конечно, водились в доме на Венце и привидения. Заиграется Батька со старшим братом в футбол на терраске до самой ночи, пока баба Катя не разгонит (мячик тряпичный, самодельный, разумеется), напьется принесенного с Венца алого морсу на сахарине, ляжет спать, затихнет, как и весь дом, и слышит: что-то шур-шур наверху, шур-шур. И вздохи. Протяжные, грустные. «Хватит тебе выдумывать, – отчитает его дед Иван за подобное малодушие. – Сказал тоже – привидения! Ну, беглые на подловке прячутся, или дезертиры. Ну, может, диверсанты-вредители. Только смотри у меня, никому ни-ни! А то еще придут с обысками, затаскают. Никому! В общем, спи иди, не морочь голову, они зла нам не сделают. У них своя там жизнь, у дезертиров». А сам нет-нет да и поднимет голову, прислушается настороженно…

Но это все мелочи. Даже привидения-дезертиры были какими-то родными в доме на Венце. Главное, самое главное – Волгу видать из окон! Всю как на ладони. Какие там ночные страхи, если улыбается тебе утром поигрывающая в бархате лугов Волга. «Посмотришь с терраски, – вспоминал папа в добрую минуту, – и глаза прищуришь. Солнце, Волга, воложки, плоты. И озера. Озера в окошке! Приветливо поблескивают, смеются».

Вот тогда-то и начались по-настоящему озерные Батькины путешествия.

* * *

…– Чтоб чертям было тошно!

Дед Иван во дворе, с кряхтением достает доски для чистки рыбы, и к нему сходятся-сползаются все коты Пионерского переулка. Митька еще живой, и баба Катя еще молодая, и Батька еще Вовок…

– И пескарей где-то заарканил! Я же