Поплавок из осокоря - Иван Владимирович Пырков

Прибыли уж за полночь. Дед Иван работал, Батька помогал – то штатив подправит, то поднесет что, то подержит. На трупы не смотрит. Дед Иван строго-настрого запретил.

Съемка проведена, пора возвращаться – остаток ночи деду Ивану еще проявлять, а дело это небыстрое. Для проявки все дома имеется. На той же машине, мимо той же Лаишевки да Каменки, в город. А снег размелся, шофер ругается, колеса в снежных яминах тонут, мотор фыркает. Дед Иван за бок держится, достает его язва. Не жалуясь никогда на боль и вообще ни на что на свете, признает он, что не может больше такую дорогу терпеть. Сил нет, говорит. И остановиться хоть на пять минут просит. Шофер ни в какую, конечно. Оно и понятно – остановишься, потом не заведешься, так и сгинешь в Поливном этом поле.

И когда совсем уж плохо стало деду Ивану, перед машиной, откуда-то из снега прямо, выросла фигура человеческая. Мужик, вроде молодой, в пальто таком длинном сереньком, почему-то незастегнутом, руками машет, машину останавливает. Руки без рукавиц, бледные такие. «До города, – просит, – подбросьте».

– Какое подбросьте, какое подбросьте! – кричит шофер. – Не положено!

А сам знак путнику подает: садись, мол, живо, не бросать же тебя здесь на погибель.

В Симбирске-Ульяновске в глухое зимнее время так: как пойдут снега, как разбегутся метели – замерзнуть, да еще и ночью, да еще и в раздоле, плевое дело.

Путник как в машину сел, сразу с дедом Иваном разговор завел. Так, ни о чем разговор. Про снег, да про базарчик местный, да спрашивает, как сына зовут. Дед Иван, до того глаза от боли не поднимая, ожил вроде немного, что-то там стал отвечать путнику. А как посмотрел на него, шапку на Батькиной голове нахлобучил, чтоб и глаза закрыты были. Батька догадался – его ведь догадливый дед Иван воспитывал, – что-то не так, нужно тихо сидеть и не высовываться.

А путник деду Ивану и говорит:

– Болезнь твоя жестокая, но ты с ней еще долго проживешь. И легче тебе станет вскорости. Только ты уж поработай надо мной, сделай последний мой портрет попригляднее…

Дед Иван только головой кивает.

Вышел странный попутчик прямо на въезде в город, у кладбища. Хотел Батька оглянуться, посмотреть, куда пойдет человек в пальтишке сереньком, но такого леща от деда Ивана словил, что и думать перестал куда-то там из-под своей ушанки высовываться.

А как доехали до Пионерского, дед Иван Батьке кричит сквозь снег: «Беги в дом и не оглядывайся!» Сам же все треноги-штативы на плечи взвалил, как будто новую силу обрел, и следом – к дому, к детям и всегда ждущей его Катюше.

Дед Иван усерднее обычного работал над фотографиями, как будто не для уголовки трудится, а для художественного альбома либо для выставки.

…Батька, надевая очки для дальнего боя, вглядываясь в февральское беспросветье сквозь окошко, на обратной стороне которого расцвели серебряные цветы, и громко вздыхая о неприлетевшей Курице (конечно, она замерзла где-то, конечно, сгинула!), всегда заканчивал свой рассказ так: «Не послушался я деда Ивана, и затрещина не помогла. На секунду оборотился, когда попутчик ночной наш вышел, и увидел, как превращается его фигура в снежный прах. А наутро утайкой подглядел на проявленные снимки и узнал в убитом того растворившегося в снегу человека. И пальто его серенькое, незастегнутое, и бледные руки…»

А болезнь деда Ивана и правда отступила после той ночи надолго.

Стеклянные картинки

…С обратной стороны стеклянного прямоугольничка – непонятные разводы масляной краски, ни на что не похожие цветные пятна. Смотришь – в глазах рябит. А баба Катя, мягко водя беличьей кисточкой, легонько касаясь капризного стекла пальцами, улыбается. Она художница от рождения. Ей известен секрет, как нанести краску, чтобы, перевернув стеклышко, все ахнули: несуразные цветовые наплывы превратились в чудесный пейзаж. Вот птицы-снегири на зимних сиротливых ветках, вот летний цветущий луг, вот живая переливающаяся речка с зелеными бережочками и тенью осокорей, под которыми так и хочется устроиться с удочкой…

Деда Ивана без его единственой Катюши, без бабы Кати моей, значит, не представить. Долго они про́жили вместе, многое пе́режили, многое на́жили. Главное богатство их – пятеро детей, которых в войну сумели вырастить-уберечь, в которых вложили и сердце, и душу.

Фотографии деда Ивана и картины бабы Кати… Они любили и дополняли друг друга, и никогда не расставались, даже когда и не были вместе. В его роду – егеря, охотники, машинисты. В ее (по девичьей фамилии баба Катя – Кабанова) – учителя царских гимназий, чьи росписи есть на аттестатах Керенского и Ульяновых. Он – громок на слово, быстр на шаг, легок на подъем. Она – ходит неспешно, бесшумно, успевая сделать больше мужа, ловко управляясь по хозяйству, следя за детьми.

– Будет день, будет и пища! – махнет рукой дед Иван.

– Щи да каша пища наша, – перекликнется с мужем баба Катя.

– Одним махом семерых побивахом, – рубанет сгоряча дед Иван.

– Терпенье и труд все перетрут, – тихо, но по-своему твердо скажет баба Катя.

Вернется дед Иван с плотов, принесет жирных сентябрьских лещей, в бочку их швырнет, солью щедро засыплет – и под пресс, в погреб. Потом, через недельку, вывесит на терраске (терраска – его словцо, за «балкон» засмеял бы, за «лоджию» и вовсе бы прибил!), на осеннем солнышке, чтоб провялились, ждет не дождется, когда солнце сквозь лещиные бока видать будет. Лещи добрые, славные, жир так и выкапливается на спинах, с боков стекает. А самому-то нельзя, с язвой-то. Уйдет по какому делу, баба Катя самых крупных рыбин раздаст – одного Добрене-Калене, другого Митиным родителям, третьего однорукому почтальону Семенову. В общем, найдет кому. А на веревке оставит несколько самых каких-то засохших и невзрачных густерок да лещишек. Дед Иван вернется домой, глядь – а лещи-то провесные исчезли.

– Катюша, а лещи где же? Я завтра собирался пробовать.

– Ванечка, гости заходили, родители Митины, рыбки попросили – я и угостила.

Дед Иван, в силу своей натуры, никогда не бранился, если кого-то угощали его добычей, грибами ли, рыбой. И баба Катя, конечно же, прекрасно знает об этом.

Смотрит дед Иван, смотрит на оставшихся жалких рыбешек и произносит решительно:

– Ну тогда и этих замухрышек пересушенных раздай завтра, а я новых лещей лучше наловлю, настоящих – чтоб чертям было тошно!

Баба Катя только довольно улыбается.

– Поджарь пирожков, Катюш, как я люблю – на сковородке, румяных! – просит дед Иван.

– Ванечка, я с удовольствием, только масло закончилось, – отвечает баба