Нино и её призраки - Анна Теплицкая

я вела себя так, словно жила в этой квартире одна с маленькими надоедливыми соседями, которые вечно от меня чего-то требуют. Алексей Александрович приходил поздно, как обычно, но все чаще молчал. Стоило мне повысить голос, я тут же ловила устремленный на себя взгляд холодных глаз, и он выходил из дома, выключал телефон. Приходил через несколько часов, абсолютно трезвый.

— Где ты был? — набросилась я на него позавчера.

— Гулял.

Его больше не интересовало, где я и с кем провожу время, почему не ответила на звонок и не перезвонила. Казалось, он утратил интерес ко всему, что относилось ко мне. Положение становилось нестерпимым, поэтому я все чаще и чаще сбегала на сеансы.

Глаза Николай Васильевича блеснули неверием; уже не в первый раз я подумала, что старик обладает исключительной, хотя и малоприятной, способностью видеть меня насквозь. Я не знала, насколько верно мое умозаключение, поэтому быстро затыкалась и улыбалась как кукла: картинно и доброжелательно. От нее уже ныло лицо.

— Нино, я надеюсь, благодаря нашей терапии вы поняли, что эмоции часто оторваны от контекста, они возникают из-за вашего восприятия человека.

— Что?

— Пристрастие, суммации, мнестичность, иррадиация.

— Издеваетесь?

— Провоцирую вас на рефлексию.

— Рефлексия возможна в том случае, если я понимаю значение слов, не считаете? — Объясню на пальцах: то, как вы относитесь к человеку, влияет на эмоциональный фон, а не конкретная ситуация.

Я покивала, а потом заговорщически сообщила, что в отношениях с мужем у нас появился секс.

— Я очень рад, что сумел вам помочь, — обрадовался Николай Васильевич.

Да, я стала как наркоман. Я готова была все, что угодно, сказать ради еще одного путешествия в прошлое. Да я бы без проблем переспала с Николаем Васильевичем несколько раз, пусть он ставит меня как хочет, лишь бы у меня появилась возможность еще раз пережить непередаваемые эмоции. Это еще лучше, чем наркотический кайф. Это происходило со мной на самом деле.

— А дети? — не унимался врач.

— Давид такой умный, он перешел в третий класс и учится на одни пятерки! Матвей тоже не отстает, всегда сидит рядом с братом, когда тот делает домашнее задание. Такие чудесные дети, что моему мужу еще надо?

— А вам самой что еще надо? — неожиданно спросил Николай Васильевич.

Его глупые вопросы часто ставили меня в тупик, я решила действовать наверняка:

— Скажите, а когда вы будете обучать меня самогипнозу?

Николай Васильевич посмотрел на меня с подозрением:

— Скоро. А что?

— Ну что я вас постоянно мучаю, — закокетничала я. — Может, у меня бы уже получилось входить в транс самой…

— В академической практике эриксоновский терапевт просто обязан обучить клиента самогипнозу. Но вы должны понимать, речь идет о самых легких формах транса: уметь входить в приятное, комфортное состояние, вспомнить образы, которые вы видели на сеансах. Причем вы самостоятельно можете использовать для этого любую технику — каталепсию или левитацию, как вам угодно. Я сам регулярно практикую самогипноз. Четыре-пять минут транса — превосходное расслабляющее средство: снимает головную боль, стресс, плохое настроение. Замечательный отдых, не правда ли? Но мы с вами занимаемся глубоким погружением в бессознательное. Вы вряд ли сможете зайти в такое состояние самостоятельно, но даже если получится, не сможете выйти оттуда без моей помощи. Это слишком опасно. При эриксоновском гипнозе…

— А у нас какой?

— Эриксоновский, — терпеливо в десятый раз уточнил Николай Васильевич. — Нино, это не два разных гипноза, а скорее два разных подхода к гипнозу. Традиционный гипноз характеризуется более авторитарным подходом: там весь спектр прямых внушений, культивируется подчинение, а самое главное, гипнотизер думает, что имеет над пациентом власть, тогда как эриксоновский гипноз — это пермиссивный подход, косвенные внушения, культивируется высвобождение, и терапевт в роли помощника, который консультирует пациента, рассказывает, как обрести власть над самим собой.

— Очень интересно, — с неживой улыбкой сказала я.

— Вы когда-либо страдали невротическими расстройствами?

О да, Николай Васильевич, в точку. Эта тварь выпрыгнула на меня из ниоткуда, когда Матвею исполнилось два года. Я даже растерялась, раньше мне было известно слово депрессия, но оно было напрочь лишено индивидуальности. Она нападала на моих подруг и знакомых, девчонок в соцсетях, но меня обходила стороной. Сейчас же все мое существо заполняла беспросветность, она высосала смысл жизни, обесценила желания, с каждым днем становилось все темнее, будто ничто уже не могло остановить быстрый и неконтролируемый рост внутренней пустоты. Образовавшиеся дыры представляли опасность для окружающих тканей. Радость не успевала созревать и отмирала, не оставляя возможности хотя бы попробовать ее вкус. Я забыла ее сладкий манящий запах, ее легкое касание, ощущение, которое способно вывернуть и окрасить жутковатый мир. Я уже не помнила, как это: просыпаться и ощущать ее внутри, — как будто у моих клеток изменился генетический код, и теперь они ополчились против меня, отказывались работать организму на пользу. Мертвая радость становилась элементом питания новых злокачественных эмоций: тоски и скуки. Тут я нашла обезболивающее. Как только алкоголь попадал на сухую почву, она всасывала ее и на какое-то время оживала; это не значит, что я ощущала удовольствие, но я хотя бы чувствовала, что тьма немного разбавляется светом. Мир становился серым. В голову начинали просачиваться полупрозрачные образы желаний, еще недоразвитые, но при должном усилии их можно было укрепить.

Я представляла себя танцующей босиком на берегу Черного моря, рядом сплошь молодые люди — девушки и мужчины, вместе мы отрываемся и скачем, полностью освободившись от раздумий и обязательств, в кармане только двадцать лари, но это никого из нас не беспокоит. Такие картины не задерживались в моем сознании долго: не получая ни малейшего подкрепления в виде хотя бы иллюзорного воплощения, они растворялись в тысячах других похожих изображений.

Я приходила в себя, когда за окном брезжило утро, могла всю ночь просидеть на кухне за столом, пить, пилить ногти до мяса и пялиться на сумрачную зыбь Фонтанки. Сидела и смотрела в чужое небо из чужого окна. Питер это состояние всячески подпитывал, неудивительно, что у него такая мрачная репутация — город драк, скандалов, изнасилованных женщин и суицидников; часть меня уже хотела присоединиться к мрачному списку его жертв.

Об этом я коротко рассказала Николаю Васильевичу — не теми же словами, боже упаси, он бы подумал, что я кто-то вроде интеллигентного питерского бомжа. А со своим обычным женским кокетством: «Представляете? Я совсем не спала,