Сезон бойни - Дэвид Герролд

Мир внизу был накрыт огромным розовым ковром, наползающим мягкими клубами на четко прочерченный горизонт. Прямо под нами из глубины высвечивало зловещее оранжевое зарево. Даже без черной копоти оно выглядело жутко.

Как далеко оно распространится? Не имеет значения. Тот мир уже мертв. Надо отнестись к этому как к интересному экологическому эксперименту и выбросить из головы – это просто еще одно оружие против злокачественного хторранского заражения.

Мы всплывали к вершине неправдоподобно яркого голубого неба. Я посмотрел на часы. Еще нет и половины десятого. Все произошло чересчур быстро…

Самолет сделал два захода. В первый раз пилоту не понравился угол сближения, он сделал вираж, чтобы поймать нас на другом направлении. Вторая попытка удалась. Воздушный крюк зацепился на трос, скользнул по нему до соединительного узла, защелкнулся; включились, подъемники. Трос натянулся, и нас рывком протащило по небу.

Им понадобилось много времени, чтобы втянуть нас внутрь. Пилот должен был снизить скорость, но так, чтобы, с одной стороны, не потерять высоту, а с другой не тащить нас за собой, как мешок картошки по булыжной мостовой. В основном это ему удалось, но все-таки мы почувствовали облегчение, когда наконец с тяжелым ударом ввалились в брюхо самолета и грузовой люк захлопнулся под нами.

Голос в моем наушнике сказал: – Добро пожаловать на борт, капитан. Рад, что вы все здесь. Надеюсь, в пути не сильно трясло. Мы постарались затащить вас помягче. Но остаток пути, обещаю, будет несравнимо более гладким. Меньше чем через час мы опустим вас на землю в целости и сохранности. Прошу прощения, но сегодня мы не можем доставить вас прямо в Хьюстон. Нам бы и хотелось сделать вам такое одолжение, но это чуть в стороне от наших краев. Мы высадим вас в Сан– Антонио, а там вы пересядете на вертушку и к ужину будете дома. И это, черт меня возьми, самое большее, что мы можем для вас сделать. Надеюсь, вы не обидитесь, если я попрошу вас посидеть до конца пути в гондоле. Так будет лучше – для всех нас. В продовольственном шкафу есть обычный набор закуски и выпивки. Да, чуть не забыл: кто-нибудь нуждается в медицинской помощи?

– Нет, мы в порядке, – заверил я. – Спасибо, что забрали нас. Кто вы?

– Ах, вы действительно хотите знать это. – Голос прозвучал скорее утвердительно, чем вопросительно.

– Да, хочу, – прямо ответил я.

– Ладно, могу сказать, – медленно, но без обиняков заявил он. – Но тогда мне придется нажать на большую красную кнопку, которая открывает грузовой люк… и ваша гондола просто-напросто вывалится наружу. Знаете, эти штуки стукаются о землю гораздо сильнее, когда к ним не привязаны парашюты. Вот что я скажу: почему бы вам не считать, что вас подобрала Голубая Фея?..

– Я вас понял. Спасибо.

– Конечно, поняли, я уверен. На этом все, связь кончаю.

Зигель смотрел на меня широко открытыми глазами. Как и остальные. В ответ на их недоуменные взгляды я неопределенно пожал плечами и мрачно покачал головой: – Я не знаю. Ваши догадки ничуть не хуже моих…

– Во дела! – воскликнул Зигель с преувеличенным уважением. – Эти феи могут быть крутыми!

… На самом деле мои предположения были намного убедительнее. Просто не хотелось высказывать свои подозрения вслух.

Мы замолчали, каждый погрузился в собственные мысли. В основном мы думали о Рейли, Уиллиг и Локи.. Валада начала тихонько всхлипывать. Лопец обняла ее за плечи и притянула к себе, успокаивая как могла, но и сама выглядела чертовски расстроенной. Зигель просто спрятался в раковине собственных переживаний, угрюмо надувшись. Я же думал о другом. Со своими переживаниями я разберусь позже. Наедине с собой.

Это была одна из вещей, которым я научился на модулирующей тренировке. То чувство, которому ты сопротивляешься, ни за что не оставит тебя в покое. Если не дать себе пережить его, можно попросту завязнуть. Оно будет преследовать тебя повсюду, поскольку не получило завершения. Но если дать ему свободу – полную свободу, а не механическую игру в пересказывание своих проблем, – тогда энергия, вложенная тобой в переживания, высвободится и со всей этой историей будет покончено раз и навсегда. Она перестанет глодать твой мозг – просто растворится в прошлом.

Я очень долго не понимал, о чем толкует Форман, но когда попросил его объяснить, в чем суть, он лишь посоветовал не мучить себя. «В реальной жизни понимание похоже на утешительный приз, его получают даже те, кто приходит к финишу последним. Так что просто сиди и жди, – сказал он. – И ты поймешь».

Я сидел и ждал. Позже мы занимались упражнением, процессом, изгнанием нечистой силы, если угодно. Называйте это, как хотите. Это упражнение нельзя выполнить неправильно. Всего лишь требовалось прийти в комнату и выслушать инструкцию. А по инструкции полагалось вспомнить все ужасные вещи, которые кто– либо когда-либо сделал вам. Вспомнить о случаях, когда вас предавали, когда вы попадали в безвыходные положения, когда вам отказывали, вами играли, обманывали, когда вас принуждали, ограничивали, оскорбляли – о всех тех случаях, когда вас ломали и обходились со зверской жестокостью.

Форман и его помощники неслышно ходили по проходам между рядами стульев, шепотом спрашивая, поглаживая, подталкивая, настаивая: «Кто вас обидел?» «Кто вас ударил? Кто причинил вам боль? Кто повалил вас и держал, заставляя плакать от бессилия? Вы помните этот момент? Помните, что вы при этом чувствовали?» "Думайте о работодателе, который обещал вам золотые горы, о человеке, всегда говорившем правильные вещи, и о том, как однажды он оказался лицемером, негодяем и злопамятным трусом – не напоминал ли он тех живодеров со школьного двора, которые изводили вас каждый день, дразнили и задирали до тех пор, пока просыпаться по утрам и идти в школу не стало для вас мучением? Вспомните, в чем вы провинились перед ними? Вы смешно выглядели, или одевались не так, или просто не хотели быть такими, как все…

А вот еще. Подумайте о любимом человеке. Который жестоко обошелся с вами. Который бросил вас ради другого, потому что ему или ей нравилось трахаться с другим или другой больше, чем с вами. Думайте обо всех, кто вас бросил. Припомните каждый случай, когда у вас не было возможности сказать прощай – или поквитаться.

А ваши мать и отец? Какие чувства вы испытываете к ним? Может быть, между вами осталась какая-то недоговоренность? Что-нибудь вроде злобы или сожаления? Чего вы им так и не простили?

Вспомните все злодеяния против вас – и все подлости, совершенные вами в ответ. Вы держали всю эту злобу в себе много лет и держите до сих пор? И когда она выйдет наружу, не лопнет ли ваше лицо? Может быть, она всегда проявляется в неподходящий момент? И направлена на совершенно посторонних людей? А знаете почему? Потому что всю жизнь вы подавляли в себе всю вашу злость, все ваши страхи, всю вашу печаль…