Ты и Я переписаны - Чип Понс

секунд, но чувствую себя так, будто только

что проснулся от глубочайшего сна, и все вокруг перекликается с

облачностью, которая только усиливает мою растерянность. Что за

чертовщина? Меня поднимают на стул, стоящий у стены, мое тело

напрягается и замирает одновременно.

Когда меня усаживают, врач справа от меня проверяет мой пульс, ее пальцы

уверенно и крепко держатся за на моем запястье. —Сэр, меня зовут доктор

Шарвина Зиех. Не могли бы вы сделать мне одолжение и проследить за

моими пальцами? Я хочу убедиться, что вы не поранились.

Я киваю головой, когда она начинает медленно двигать пальцами перед моим

лицом, и мои глаза вынуждены следовать за ней. Она осматривает мою

голову, осторожно проводя пальцами по моему черепу.

—Доктор Зийех, со мной все в порядке. Не думаю, что я ударился головой, —

мой голос хриплый.

Удовлетворенная осмотром или, возможно, просто поверив мне она делает

шаг назад, ее взгляд смягчается. —И все же, я бы хотела дать вам что-нибудь

от шока.

—Не думаю, что в этом будет необходимость... — Это обрушивается на меня

как тонна кирпичей.

Мой отец мертв.

Я встаю слишком быстро, мои ноги подкашиваются, но обретают

равновесие, и проталкиваюсь мимо нее.

—Мистер Коуэн, пожалуйста, успокойтесь, — говорит она, положив руки мне

на плечи. Мне нужно увидеть его воочию, не доверяя кошмарным

мысленным образам, которые сейчас повторяются в моей голове.

Но вот он, безжизненный и пустой, физическое изображение того, что я

чувствую внутри. Я кладу руки на изножье его кровати, боясь прикоснуться к

нему, но чувствуя, что вынужден быть рядом с ним. Они быстро разобрались

с трубками и проводами, пока меня не было. Теперь он выглядит более

человечным, спокойным. Волосы на лице отросли и покрылись сединой. Его

волосы, обычно коротко подстриженные и уложенные по бокам, оставались

нетронутыми. Я смотрю на его руки, те самые, которые раньше приносили

мне столько утешения, а потом столько боли, и вижу толстые мозоли, которые были у меня всю жизнь.

Я чувствую онемение.

—Если я пообещаю сесть, могу ли я побыть с ним наедине? —спрашиваю я, мой голос срывается.

—Конечно, берите столько времени, сколько вам нужно—. Она ободряюще

сжимает мою руку, что говорит о том, что она слишком хорошо знает этот

момент, и поворачивается, чтобы уйти вместе с остальным медицинским

персоналом.

Вернувшись на свое место у стены, я склоняю голову, положив ее на руки и

захватив в кулак волосы, что это помогает снять напряжение. Тупая

пульсация была всю вторую половину дня, но сейчас она достигла такой

степени, что мне кажется, что мой мозг вот-вот вырвется из черепа. Доктор

был прав: я определенно в шоке. Я оглядываюсь на отца, неподвижность его

тела начинает вызывать беспокойство, но я не знаю, что делать и что

говорить.

Я опоздал. Из-за моего эгоистичного поведения он умер в одиночестве, и, честно говоря, несмотря на все, что сделал этот человек, я не знаю, что я

чувствую. Сегодня утром я был так уверен, что не хочу иметь с ним ничего

общего, а теперь... я смотрю на его лицо, на расслабленные мышцы... теперь

я никогда не узнаю, что могло бы быть.

Я никогда не узнаю.

От этой мысли слезы возвращаются, сильнее и сильнее, чем раньше, потому

что я уверен, что этот момент останется со мной до конца жизни, сожаление, боль и бесконечное чувство вины будут преследовать меня вечно, и я ничего

не смогу сделать, чтобы изменить это.

Между всхлипами я слышу приближающиеся шаги. —Я сказал, что мне

нужна минута, — говорю я, пряча лицо.

Тишина.

—Пожалуйста, не могли бы вы уделить мне минутку... — Я поворачиваюсь

лицом к своей гостьи. —Лана?

Я случайно позвонил ей? Я в замешательстве. Как неловко.

Я пытаюсь вытереть слезы и сопли с лица, осознавая, насколько

отвратительно я выгляжу. Поднимаю взгляд на ее лицо, я вижу, что ее глаза

тоже красные. Она плакала? Может, она была здесь в гостях у кого-то?

—Все... все в порядке?— спрашиваю я, и мой голос дрожит, пока я изо всех

сил пытаюсь встать. Она делает шаг ко мне, не давая мне этого сделать, и

обхватывает меня руками. Возвращаясь в ее объятия, я чувствую, как она

дрожит.

—Он хотел, чтобы у тебя это было, — шепчет она, прикладывая поцелуй в

мою щеку. Он? Кто? Она толкает невероятно толстый и потертый конверт в

мою грудь. —Пожалуйста, не ненавидь меня.

Ее голос - шепот. Не говоря больше ни слова, Лана поворачивается, не глядя

на меня, и выходит из больничной палаты так же быстро, как и вошла.

Я переворачиваю конверт, чувствуя его тяжесть в своих руках. Что за черт?

—Лана! — кричу я, зная, что она, скорее всего, уже давно ушла. Как она... Он

хотел, чтобы у меня было что? Я так в замешательстве.

Поднявшись с кресла, наконец-то вернув устойчивость к моим конечностям, я спрятал конверт под мышкой, не имея сердца или умственных

способностей, чтобы разобраться с этим прямо в эту секунду. Подойдя к

двери, я останавливаюсь, не успев переступить порог в коридор, и мое тело

застывает на месте.

Я не могу попрощаться.

Вместо этого я быстро разворачиваюсь и иду обратно к постели отца. Я

смотрю на человека, лежащего передо мной, —человека, которым я когда-то

восхищался и которого так боялся, — мое сердце в смятение. Я физически не

думаю, что смогу пролить еще одну слезу, но я чувствую, как во мне

закипает ярость. Он мог предотвратить это. Это не должно было случиться.

Я наклоняюсь, прижимаюсь лбом к его лбу с закрытыми глазами, как в

детстве. Я представляю его молодым полным жизни, счастливым и

смеющимся в один из наших хороших дней. Именно таким я и хочу его

запомнить.

Пусть эти моменты были мимолетными, но они были.

—Я молюсь, чтобы та битва, которую ты вел, закончилась, папа, —шепчу я, и

последняя слеза скатывается по моей щеке.

Оттолкнувшись от его кровати, я закрываю глаза, выхожу за дверь, чтобы

моя последняя мысль об отце была счастливой и выбранной мной самим.

Прощай, папа.

__________________

Я не могу больше находиться в этой больнице.

Когда я спускаюсь на лифте в вестибюль, мое тело начинает трястись, тяжесть сегодняшнего дня, этого момента слишком велика. Я никогда не

чувствовал такого умственного и физического истощения никогда в жизни, и

почему-то до сих