Мастер теней (СИ) - Евгения Соловьева

Минимум затрат. Минимум узоров — алмазный резец выводил по матовому металлу простые руны подчинения, воля Шу вплеталась в них вторым слоем: подчинение стихий, зеркальная защита, единство сути и лжи — и полоска звездного серебра оживала, напитанная силой Источника.

Лишь когда солнце перевалило за полдень, Шу отняла резец, прикрыла слезящиеся глаза и потянулась.

«Светлая, не оставь!»

Она осенила лоб малым окружьем, взяла полоску металла в руки — теплая, чуть вибрирует — и открыла глаза. Ничего особенного. Скромный узор из штрихов, матовый металл. Легкий налет темноты. На вид — вроде заговоренного ошейника Балусты, только проще.

Положив ошейник на стол, Шу взяла с полки бутылочку с кислотой и осторожно капнула, тут же отдернув руку и вместо нее подставив кусок стекла. Вовремя — не долетев звездного серебра на волос, капля подскочила и ударилась в стекло, оставив на нем мутный след. Отбросив стекло, Шу рубанула по артефакту воздушным клинком — он отлетел с намерением пришибить хозяйку, но на полдороге передумал и растаял.

Шу улыбнулась: ни излучения, ни отметины на ошейнике. Словно он и не воздействует сам — идеальное зеркало. Почти идеальное: неопасные для жизни и рассудка воздействия он пропустит, так что Тигренка вполне можно погладить или ранить. Но не убить.

Похвалив себя за отлично сделанную работу, Шу оглянулась. Только теперь она заметила, что во время работы изолировала лабораторию от остального мира. Подивилась собственному уму — то есть умному инстинкту — и сняла сферу защиты. И замерла, забыв вздохнуть. Башня Заката пела. Сотня призрачных голосов вторила звукам спинета из гостиной, золотые и угольные нити сплетались с синими и лиловыми. Музыка волновалась морским прибоем, касалась волос ветром свободных просторов…

Шу глянула на ошейник и тяжело сглотнула, отгоняя несвоевременные угрызения совести. Да, это святотатство, надевать ошейник на того, кто заставляет петь стихии. Но какие возможности! Как их применить, Шу только начинала понимать, зато знала точно, что не расстанется с чудом. Никогда и ни за что!

Её появления в гостиной Тигренок не заметил. На миг она остановилась, любуясь словно выточенным из застывшей музыки юным шером. Острая потребность коснуться чуда толкнула её в спину.

— Тигренок! — позвала она.

Музыка оборвалась, и Шу еле подавила разочарованный вздох — нежные объятия фуги исчезли, заставив кожу покрыться мурашками холода. Тигренок медленно поднял невидящие глаза. Музыка продолжала звучать в синей глубине, полной золотых искр, и хотелось нырнуть туда, утонуть в прекрасных чарах.

«Потомки Золотых драконов не поют в неволе», — некстати вспомнился трактат «Перворожденные: дар крови». Артефакт-ошейник в руке показался скорпионом.

Послав наваждения к ширхабу и сжав зубы, чтобы не ляпнуть глупость, Шу преодолела последний шаг и сорвала с шера старый ошейник. Дешевый металл рассыпался, повинуясь желанию колдуньи, а сам Тигренок…

«Свобода!» — вспыхнуло его счастье, обожгло, ослепило.

Шу не успела подумать, что же делает, как приказала:

— Сидеть!

Обездвижила Тигренка, не обращая внимания на волну его разочарования и боли, надела новый ошейник и… оказалась за порогом собственных покоев, тяжело дыша и смаргивая непонятно как попавший в глаза песок.

«Это для твоего же блага, — вертелось на языке. — Ты не проживешь на свободе и дня. Рональду уже доложили о тебе. Он поймает тебя сразу, как выйдешь за дверь, а как только увидит твой дар… Нет! Не позволю!»

Но вместо того, чтобы вернуться и сказать это все Тигренку, Шу выпрямилась, сжала губы и твердым шагом направилась к Малой столовой. Пора заняться делом, тем более такой удобный случай: Дарниш обедает с королем. Да и самой пообедать не помешает.

Как Шу ни старалась сосредоточиться на застольных разговорах, какая-то заноза не давала ей сидеть спокойно. Даже Кей, сегодня на удивление серьезный и уверенный в себе, поинтересовался, все ли у сестры в порядке.

— Мое платье к Осеннему балу до сих пор не готово, — надув губы, пожаловалась Шу.

Брат лишь пожал плечами: не хочешь говорить, не надо. А присутствующие на обеде рыцари короля и полдюжины его старых друзей с удовольствием переключились на обсуждение главного события осени, недели Больших Гонок.

Вставить несколько намеков на нечто необыкновенное и загадочное, связанное с подарком одной из придворных дам, и пробудить любопытство придворных не представило никакого труда. Сегодня же по Суарду расползется слух о новом чудачестве принцессы, достигнет ушей девицы Свандер — и завтра благодарная публика скушает увлекательную историю. Единственное, неудобно сажать Тигренка за спинет.

«Вот оно! — обрадовалась Шу. — Гитара. Такие мозоли на подушечках пальцев бывают, только если играть на чем-то струнном».

Эта мысль так увлекла Шу, что она едва дождалась окончания обеда, распрощалась с братом и придворными, напустив на себя самый таинственный вид, и помчалась в город. Она не стала ни переодеваться, ни брать лошадь — проще и быстрее самой, через Фельта Сейе. Все равно ни одна лошадь не угонится за летящей на крыльях ветра колдуньей. А чтобы не пугать горожан, есть пелена невидимости.

Излюбленная тропинка вывела Шу прямо к цели. Улица Трубадуров одним концом упиралась в Королевский парк, а другим в площадь Единорога. Несмотря на то и дело сыплющийся с неба мелкий дождик, под вековыми вязами на опушке толпились менестрели, поэты и любители «вольного» искусства. Казалось, солнце иногда пробивается сквозь тучи и плотные кроны, касается золотыми лучами то флейтиста, то вдохновенно вещающего барда.

«Сделать бы для них беседки, раз уж Королевского Театра на всех не хватает», — в который раз подумала Шу, и в который раз забыла, едва миновав приют богемы.

Лавка лучшего в Суарде мастера-струнника выходила одной стороной на улицу Трубадуров, а другой на площадь Единорога. Двухэтажный особняк белого камня даже в дождь казался облитым солнцем: когда-то шерре Клайвер были магами искусства, и на стенах их родового гнезда до сих пор оставались отблески древнего дара. Увы, последний из Клайверов не был магом и не имел детей. Даже лавку свою он, по слухам, собирался оставить ученику.

На бессмысленные сожаления об упадке магии у Шуалейды не было времени. Сменив пелену невидимости на личину одной из виденных по дороге менестрелек, она толкнула дверь, украшенную бронзовыми завитушками. Дверь проскрипела первые ноты старой, как сам Суард, песенки про веселую вдову.