Король забавляется - Наталия Ипатова

И только Аранта разглядела в ее словах глубокую усталость и ложь. И взгляд отвела в момент удара, чувствуя себя так, словно они проиграли все. Ну да ей не привыкать! Она не гордая. Она может себе это позволить.

— Никто, — прочитала она по шевельнувшимся губам Рэндалла, — не посягнет на мое безнаказанно.

— Ну и зачем? — спросила она, когда Рэндалл вновь оказался рядом с ней, в ложе, выложенной подушками. Площадь пустела понемногу, а приближенные терпеливо ждали, когда поднимется их царственная пара. В их множестве Аранта разглядела высокопоставленных чиновников тайного приказа: видно, Рэндалл желал не откладывая заняться делом Башни.

— Какая муха тебя укусила?

— Разве на смертном рубеже допустимы такие игры? Какой тогда вообще смысл в процедуре правосудия и казни?

— Разве не случилось все по твоему желанию? — притворно изумился Рэндалл. — Действительно, какой смысл в отправлении правосудия, если каждый идиот или родственник может явиться к лобному месту, устроить там бузу, а потом, будучи прижат к земле лопатками, произнести несколько прочувствованных слов, все прослезятся, и наступит царство милосердия и справедливости? Что, аплодисментами его награждать? Нет, правосудие стоит дорого.

— Лучше бы оно не продавалось, — парировала Аранта. — Только не говори мне, будто ты с самого начала не собирался ее помиловать.

— Возможно, и собирался, — кивнул Рэндалл. — Но тут твердили о любви к моей жене и матери наследника престола.

— А, — сказала Аранта уже равнодушно, — так это ты свои рога там отрубил? Знаешь, им, — она кивнула на площадь, — рано или поздно это придет в голову. И скорее рано. Жди веселых песенок.

— Во всем, — медленно сказал он, — виновата ты! Я чувствовал присутствие внутренней, нашей силы во всем, что происходило тут, от начала и до конца! Это, милая моя, подрывная деятельность. И только то, что ты — это ты, удерживает меня от слова «измена»! Но это не может продолжаться вечно.

«И я даже знаю, каким образом ты это прекратишь». Аранте было бы нестерпимо скучно уверять его в том, что подвиг в честь своей Прекрасной Дамы Ферзен совершил сам, что ее тут были только последние пять минут, из чистого милосердия ко всем, кто плюхался сегодня в тисках этого кошмара. Ее подрывная деятельность началась с той минуты, когда она впервые подумала о нем плохо. А дальше… ему оставалось только оправдывать ее мнение. Он сам роет себе могилу. Впрочем, у него достанет духу утянуть с собой всех, кто окажется близко. С невыносимой ленью, вызванной чрезмерной усталостью, желая лишь напомнить, с кем он говорит, Аранта выставила перед ним тот образ, что, как она подозревала, получался у нее лучше всего. Рэндалл легко отмахивался, когда она предпринимала попытки заколдовать его. Однако ее булавочный укол неизменно достигал цели, когда она отгораживалась от него им самим. Прекрасного золотого идола она посадила меж собой и им на скамью и наполнила его до плеч темной вязкой жидкостью, неимоверно густой и холодной, вложив в нее воспоминание о ледяном адском подземелье, которым Рэндалл так щедро с нею поделился. У Рэндалла дрогнул уголок рта, но он ничем не ответил.

«Нечем…» Погоди, насмешливо одернула себя Аранта, вот он сейчас пойдет, кого-нибудь победит, соберется с силой и тогда…

— Рэндалл, — выдавила она, — я не люблю тебя.

— Я сам себя не люблю, — немедленно отозвался он. — Это необязательное чувство.

Те, кто в отдалении ожидал окончания их разговора как позволения приняться за повседневные или неотложные дела, вели себя нервозно. Жизнь приобрела тяжелый и рваный ритм, выносить который Аранте стало невмоготу. Произнести эти слова вслух ей было тяжелее, чем Сизифу вкатить на гору свой камень, и вот они канули в пространство, как ничего не значащие.

— Ты даже не спросил его про Башню.

— А! — Рэндалл махнул рукой. — Разве не очевидно, что к Башне он не имел никакого отношения? Нет, у кого-то хватило ума и цинизма воспользоваться Веноной Сарианой в качестве отвлекающего маневра. Спасибо, напомнила. Это дело нельзя упускать. Извини…

Он поднялся на ноги и покинул ложу. Чиновники, как собаки, которых позвали гулять, радостно устремились за ним. Некоторое время Аранта сидела и тупо глядела ему вослед. Потом заставила себя встряхнуться.

— Кеннет! — позвала она.

«Секретарь и страж» нагнулся к ее плечу.

— Кеннет, мы следуем за королевой.

16. ЦАРЕУБИЙЦА

«Ой, я, кажется, убил вас! Ну, вы пока полежите, а я сбегаю корону примерю».

Цветок. Точнее нечто, имевшее форму цветка или конусообразного бутона, облепленного грубыми зелеными чешуйками-чашелистиками, скорее даже ворсинками вроде усиков, расходившихся веером там, где из проклюнувшейся оболочки виднелись алые, как губы, лепестки того цветка, каким ему предстояло стать. Бутон висел в пространстве, посреди белого тумана, не привязанный ни к земле, ни к небу, и нигде не было ни намека на стебель, дерево, куст или что там еще положено в ботанике, боком, и медленно поворачивался, словно стрела, зависшая в полете, отыскивала свою цель. Он еще чувствовал холодный пот на всем теле, выступивший, когда пришло осознание, что целью является он сам. Именно тогда он понял, что сон дурной, из тех, что способны испортить человеку весь день. Чешуйки чашелистиков разошлись, зеленые ворсинки, торчащие вперед, зашевелились, словно именно они определяли близость цели. В проклюнувшихся алых лепестках он ощутил какую-то злобную плотоядную радость. Честное слово, он уже почти верил, что вот сейчас цветок, подобно крупному насекомому, ринется вперед, прильнет к его шее, вопьется в вену и начнет сосать кровь. Он даже ладонь занес, чтобы прихлопнуть тварь, как прибивают комара, стоит ему вонзить хоботок в тело, но тут ему пришла догадка, что он только загонит хищного паразита внутрь себя, и тот начнет путешествовать по кровеносным каналам и жить в них, питаясь истощающейся плотью.

Дождь, который он слышал сквозь сон как ровный шелест по крыше, прекратился, небо в прорывах тяжелых туч было ярким, словно расплавленное серебро. По месту, откуда виделся просверк, Уриен Брогау определил, что уже вечер. Надо же… Он бегло усмехнулся и потер лоб. Коротко остриженные волосы не могли скрыть пламенеющего на нем рубца, надавленного краем столешницы. Уснуть за письменным столом! Он с детских лет не помнил за собой подобного греха. Впрочем, навряд ли кто-то войдет сюда сейчас, и эта штука на лбу едва ли выдаст род занятий почтенного библиотекаря в то время, пока за ним не бдит посторонний глаз.