Флэш без козырей - Джордж Фрейзер

Я пристальнее посмотрел на Аннет и с интересом отметил, как вдруг покраснело ее недавно еще смертельно бледное лицо, а дыхание стало резким и прерывистым. Ну-ну, подумал я, так вот что мы имеем; посмотрим, неужто мое мужское обаяние столь неотразимо, что в конце концов подействовало даже на этого злобного хорька? И исключительно ради научного эксперимента я обнял ее за талию, приподняв словно куклу, и поцеловал.

Она не сопротивлялась, не лягалась и даже не крикнула — ничего такого, так что я продолжил, и ее рот понемногу приоткрылся, она всхлипнула, а потом вдруг зажала мою губу своими мелкими зубками и начала ее покусывать, все сильней и сильней, пока я сам не отстранил эту чертовку, держа на расстоянии вытянутых рук. Ее глаза были закрыты, лицо напряглось; затем она жестом попросила ее отпустить.

Она стояла передо мной, и ее голова касалась верхней пуговицы моего жилета.

— Подожди, — тихонько прошептала Аннет, быстро закрыла дверь и прошмыгнула в гардеробную. Я чуть не рассмеялся, но вместо этого начал расстегивать свой сюртук, отметив про себя, что дорога к успешному адюльтеру действительно зачастую вымощена сплошными недоразумениями. Когда Аннет вернулась, я уже сидел на кровати и стягивал башмаки. Вид у нее был сногсшибательный — она была совсем голой, за исключением своих сапожек для верховой езды. Это меня поразило, поскольку такую фантазию нечасто встретишь среди любительниц, наверное, все дело в ее французском происхождении, не иначе. Но и кроме сапожек было на что посмотреть: я и до этого догадывался, что она хорошо сложена, но нагишом это была настоящая маленькая нимфа. «К черту все научные опыты», — подумал я, потянувшись к Аннет, а она шла прямо ко мне, приоткрыв рот и закрыв глаза.

— Глупая малышка, — прошептал я, — почему же ты раньше не дала мне знать?

И принялся за работу, которая отнюдь не была неприятной, хотя и преподнесла мне неожиданный и весьма болезненный сюрприз. Как только я приступил к делу, так сразу понял, почему Аннет не сняла своих сапожек. Она неожиданно обхватила меня ногами, а сапоги-то оказались со шпорами! Щетку для волос (спасибо дорогой Лоле) я на себе в этом качестве уже испытывал, но когда вас на ложе любви пришпоривают прямо по заднице, это, поверьте, совсем другое дело. Счастье еще что кровать была достаточно широка, а то бы мы с нее свалились. Избавиться от Аннет не было никакой возможности, так как она присосалась ко мне, как моллюск к корабельной обшивке, так что мне, пришлось продолжать скачки, повизгивая время от времени, пока мы, наконец, не пришли к финишу. Я был в мыле, как жеребец-фаворит на дерби.

Потом Аннет оттолкнула меня, соскользнула с постели и схватила халат. Она натянула его, даже не глядя в мою сторону, и, наконец, коротко бросила:

— А теперь убирайся.

Не проронив больше ни слова, она прошла в свою гардеробную и заперла за собой дверь.

Конечно, я не привык к такому обращению, и при иных обстоятельствах я бы пинком высадил дверь и поучил бы ее хорошим манерам, но когда в доме полно негров, невозможно было вести себя так, как будто я — ее муж. Так что я оделся, осторожно ощупывая свои раны и бормоча проклятия, и потихоньку улизнул, обещая себе, что в такой роли она больше меня не увидит.

Но, конечно же, этого не случилось. На следующий день вернулся Мандевиль, и я держался подальше от господского дома, но в конце недели он снова уехал в Хелину, чтобы встретиться с партнерами по бизнесу. У меня оставалась всего неделя и стоило заняться своими делами, игнорируя мадам Аннет, но этого не позволила моя натура. Еще ни одна женщина не выгоняла меня с таким презрением, тем более такая надменная карлица, которая в постели ничего особенного из себя не представляла. Конечно, это было нелогично, но тот, кто изучает философию аморальности, должен руководствоваться извращенными правилами. Во всяком случае, я начал ходить кругами возле нее уже на следующий же день после отъезда Мандевиля. Ну что ж, Аннет по крайней мере была белой, интересной и, за исключением личика, весьма лакомым, хоть и миниатюрным, кусочком.

К моему удивлению, она уже не фыркала на меня, хотя и не принимала с распростертыми объятиями. Мы обсуждали состояние дел на плантации, которые я использовал как повод для визита, и когда я становился понастойчивее, она охотно отдавалась мне, но всегда без улыбки, молча, с одной только ожесточенной холодной страстью, что особенно меня уязвляло. Как я вспоминаю сейчас, это было чертовски странно: если я пытался после этого завести с Аннет какой-то легкий разговор, она сидела отрешенная, насупившаяся и едва удостаивала меня словом. И, заметьте, теперь уж на ней вообще ничего не было одето, даже ее сапожек — уж я-то об этом позаботился.

Наконец, я отказался от попыток понять ее — отчасти заинтригованный, отчасти раздраженный. Мой опыт общения с женщинами, осмелюсь предположить, был весьма обширен и разнообразен. Были такие, что дрались за то, чтобы я им достался, а за некоторыми приходилось гнаться — всех возрастов, сложения и цветов кожи. Я занимался любовью в кроватях и на сеновалах, в чаще леса и купе вагонов, во дворцах и в конюшнях, даже в санях (это было в России, в лютый мороз), в ванных и на бильярдных столах, в погребах, армейских лагерях, на скаку — в крытых фургонах и даже в библиотеке Колледжа Тела Господня в Кембридже, что, похоже, является своего рода рекордом. Иногда я сожалел, что летательные аппараты были изобретены лишь на склоне моей жизни, но сегодня прогресс движется столь быстро, что за всем не угонишься.

Так или иначе, из всей этой толпы женщин я смог припомнить только троих, которые не хотели мило вести себя после этого, если, конечно, на что-либо другое оставалось время. Первой была Нариман, мой афганский цветок лотоса, но она была, так сказать, вынуждена полюбить меня и к тому же хотела меня убить. Второй была королева Ранавалуна, но, кроме того, что она была немного сумасшедшей, ей еще нужно было заниматься государственными делами, что также могло послужить некоторым извинением. Аннет Мандевиль стала третьей, и я полагаю, что ею не владело ни сумасшествие, ни жажда убийства. Но кто знает? Сомневаюсь, чтобы она в любом случае могла быть интересным собеседником, — несмотря на свое высокое происхождение, она не получила хорошего образования.

Впрочем, она была достаточно алчной, чтобы доставлять себе наслаждение, и когда стало ясно, что поездка Мандевиля в Хелину может затянуться, я посещал ее в каждый из трех оставшихся дней. Безусловно, это было глупо, потому что повышало шансы на разоблачение, но когда я высказал свои сомнения вслух, отметив, что ни один из негров, надеюсь, все же не догадывается о цели моих визитов в дом, Аннет неприятно рассмеялась и сказала: