Флэш без козырей - Джордж Фрейзер

— Да уж, парень, — говаривал этот влюбленный идиот, неуверенно улыбаясь своему стакану, — я — счастливый ч’ловек, а она — восхитительная ‘аленькая лей-ди. Да ведь ты сам ее видел, Том. Ты много путешествовал, многое повидал, так что знаешь — все эт’ так и есть. Конечно, временами она бывает не в духе — как сегодня, например, — но все эт’ ничего не значит. Думаю, я сам виноват. Видишь ли, хотя Грейстоунз — отличное местечко, это все же не совсем то, для чего она создана. Не-ет, парень! Она принадлежит к одной из лучших французских семей Н’Авлина — Деланси. Полагаю, ты слышал о них, им принадлежит черто’сски много земли у озера Пончартрейн. Беда в том, что старый Деланси был немного не в себе, и я помог ему провернуть парочку славных дел. Пять лет назад эт’ было, как я женился на Энни. Эй, Иона! — крикнул он негру-дворецкому. — Ну-ка огня для сигар-ры мистера Арнольда! Плесни-ка себе в стакан, парень!

Он уже хорошо набрался и в тысячный раз пытался убедить себя вопреки всякому здравому смыслу.

— Д-да, пять лет назад. Счастливейшие дни моей жизни, сэ’. Но, знаешь, она ведь родилась настоящей лей-ди, благородных кровей, вокруг которой с детства суетились полдюжины горничных, постоянно вращалась в выш-шем свете — там, в Н’Авлине. Конечно, я ее и тут хорошо устроил, но ведь эт’ все ж не одно и то ж. Оп-щество не то, даже в Мемфисе, а все местные — совсем не те мадам и м’сье, с которыми она привыкла иметь дело дома. Конечно, ей всего этого не хватает, вот она порой и злится. Но пойми, Том, время идет, я старею, и ей становится скучновато. Я не умею г’рить так, как она привыкла, и не всегда понимаю ее — ну, вкусы, что ли. Это ее немного раздражает, и тогда она напускается на меня! — И он пьяно хихикнул, словно сказал какую-то забавную шутку. — Ты должно быть слышал, как она ру-гается, когда раскипятится? Бож’ мой! Хорошо, хоть это бывает нечасто.

Ну да, не чаще двух раз в будни и трижды — по воскресеньям, заметил я про себя. В самый раз для дурака, который женился на женщине не своего круга.

— Ты только не пойми мя неправильно! О, давай еще выпьем. Она на самом деле — милая девочка. Д-да, парень. Она с-самая замечательная мал-лышка, которую те только приходилось видеть. Когда я г’рю, что она иногда немножечко скучает, эт’ вовсе не значит, что я ей надоел! Хо-хо — вовсе нет! — И он заржал, похотливо подмигивая: — Г’рю те, она ждет не дождется меня и никак мною не насы-тится. Факт! «Сделай это снова, Джонни, любимый, сделай это еще раз!» — вот как она приговаривает. А разве я это не делаю? О-го, еще как! К тому ж она знает, как расшевелить мужчину, понимаешь? Я знаю некоторых парней — вроде Паркинса, там, в Хелине, или молодой Маккей, тот, что купил усадьбу «Желтые деревья», — так у них от одного ее взгляда слюнки текут. Вижу и те она приглянулась, а? Ладно, ладно, не напрягайся! Я не в претензии — это даже естественно. Я ничего не имею против, потому что знаю — у ней и в мыслях никого не-ет, кром-ме м’ня. «Сделай это снова, о, Джонни, любимый!» — во как она повторяет. Ну что уж тут г’рить об этих черномазых шлюхах — фу!

Из таких вот пьяных россказней я и составил свое мнение о Мандевилях. Самым важным было то, что они не спят вместе и скорее всего уже никогда не будут этого делать. Ладно, это во многом объясняло поведение мадам Аннет, и при других обстоятельствах я, возможно, предложил бы свои услуги, чтобы удовлетворить ее желания, так как в целом она была вполне ничего, если бы только не эта хищная мордочка. Но она была настолько мне неприятна, что подобная мысль просто не приходила в голову: при встрече она смотрела как бы сквозь меня или вела себя так, будто я был не лучше ее негров. Если бы я не держался за работу, то высказал бы все, что о ней думаю, но поскольку я пока не мог себе этого позволить, то просто корчил рожи у нее за спиной. Так что мы искренне ненавидели друг друга — как только это могут мужчина и женщина. Заметьте, мне подобного рода вещи совсем не нравятся; редко встретишь женщину, которая не была бы ко мне благосклонна, и к тому же мои бакенбарды и дьявольски соблазнительная черная бородка клинышком уже снова отросли.

Тем временем мне нужно было позаботиться о своих делах. Я хотел было спокойно проработать до того дня, как скоплю достаточно денег, чтобы продолжить свое движение на север. Я полагал, что это займет у меня два-три месяца, а к тому времени весь шум, вызванный моим бегством с «Султана», полностью уляжется, и дальнейшее путешествие станет безопасным.

Так я и работал себе потихоньку, подгоняя негров, время от времени кувыркаясь с черномазыми девками, каждый вечер пересчитывая свои доллары и даже не думал об Аннет Мандевиль. Это было глупостью с моей стороны; глупо было также и настолько сильно тревожиться из-за моего побега — неделя проходила за неделей, но ничто не нарушало покоя Грейстоунза. Сбор хлопка подходил к концу, а поскольку дел у меня стало меньше, я со все большим нетерпением рвался вернуться в Англию. Полагаю, это сделало меня менее предусмотрительным и более нетерпеливым, чем обычно, — вот до чего доводит безделье.

Накануне Рождества мое терпение окончательно лопнуло. Полагаю, в это время мысли каждого обращаются к родному дому — вне зависимости, хотим ли мы там быть или нет. Мне не хватало Элспет и ребенка, которого я никогда не видел. Не то чтобы я слишком тосковал по моим милым родственничкам, но любой причины вполне достаточно для того, чтобы пожалеть себя, если вы в одиночестве сидите в своей каморке посреди чужой страны, в бутылке с кукурузной самогонкой до дна осталось всего пару дюймов, а остальное пойло плещется у вас в желудке, заставляя чувствовать себя больным и жалким. Я представил себе Элспет, красивую и сияющую, склонившуюся над колыбелью, трясущую погремушкой над ее обитателем. Она улыбается мне, и милый румянец расцветает на ее щеках, а я, гордый отец семейства, с довольным видом грею свой зад, сидя спиной к камину и откинув полы сюртука, в желудке мирно переваривается рождественский пирог, щедро политый бренди, а на улице поют ряженые. И вот вместо этого — я здесь, шмыгаю носом от жалости к себе в продуваемой сквозняками хижине, вместо Элспет в углу громко сопит с открытым ртом чернокожая шлюха, а вместо ряженых хор негров с плантации завывает какую-то свою жуткую песню. Я сидел, мрачно бормоча себе под нос и пытаясь выкинуть из головы домашнюю картину, и убеждая себя, что все это ерунда, что Элспет сейчас скорее всего скачет верхом с одним из своих воздыхателей, а старый Моррис отравляет рождественский ужин рассказами о дороговизне гусей и венков из падуба. Это было скверно — я скучал, страшно скучал по дому, и воспоминание о Моррисоне лишь подлило масла в огонь. Клянусь Богом, ну и запрыгает же у меня этот старый мерзавец, как только я вернусь домой и суну бумаги Спринга прямо под его уродливый нос! Эта мысль несколько развеселила меня, и когда я прикончил бутылку и шлепнул черную девчонку, чтобы она не храпела, то почувствовал себя получше.