Начало Игры - Андрей Раевский

Знак был понят. Велвирт решил не возобновлять попыток. Оставалось попробовать окольный путь. Несколько глубоких вдохов — и сознание вышло из транса. Встряхнув широкими плечами, монах поднялся и несколько раз в задумчивости обошёл вокруг дерева. Начинать вторую глубокую медитацию сразу после первой было рискованно. И, тем не менее, через несколько минут он вновь сел на то же место. Тёплая волна, исходящая от буро-зелёной поверхности мощного ствола, действовала благотворно. Велвирт слегка поднял свою белокурую голову и вновь сделал глубокий вдох.

Сфагам был по-прежнему скрыт непроницаемым экраном, но образы людей, связанных с ним нитями тонкого мира, обрисовались достаточно чётко. Дорога… Знакомая дорога к югу от Амтасы. Неспешно едущая повозка и всадники возле неё. Среди них две женщины. Одну из них, темноволосую, Велвирт помнил прекрасно. Другая, с золотистыми волосами, была незнакома. Она одна из всех была не вооружена. Ясновидящее сознание продолжало погружаться в открывшуюся картину.

— Так что, ты говоришь, он рассказал тебе в последний день? — услышались обрывки фразы черноволосой.

— …история для нас обеих. — Ответ второй женщины был плохо различим.

— Хм, и когда он успел… Расскажи…

Велвирт сделал глубокий вдох и стал, как всегда, с безошибочной неспешностью выходить из глубокой медитации. Того, что он увидел и понял, было вполне достаточно. Он знал, куда и зачем ехать.

Мощный, как и сам всадник, конь нёс своего хозяина по большой просёлочной дороге. Скрылись и дерево, и поляна с высокой травой, где монах задавал свои вопросы тонкому миру. Но сознание его всё ещё находилось будто бы в оцепенении. Главный вопрос, нерешённый вопрос тяжким грузом лежал на душе.

Всю свою жизнь, общаясь с образами тонкого мира и поднимаясь по ступеням мастерства, Велвирт был бессознательно убеждён в существовании некоей стоящей за ними всеми единой основы. Это была правильная сила. Правильная всегда и при всех обстоятельствах. Он не представлял себе эту силу и даже внутренне боялся этого, ибо это умалило бы её бесконечность и всеохватность. Служение этой силе, слияние и растворение в ней должно было обеспечить бессмертие его, Велвирта, духовной сущности. Нет, здесь не было ни гордыни, ни эгоизма. Была та тяга к бессмертию в тонком мире, в истинном и единственно подлинном мире, на которую имеет право всякий, чья душа пробудилась для совершенства.

Эта сила не воплощалась полностью ни в каких образах, но долгие годы как бы от её имени говорил наставник Братства. Но теперь… Одним из тех искусств, которыми Велвирт так и не овладел в совершенстве, было умение полагаться на судьбу. Он мог заставить себя смириться с обстоятельствами, но двигаться вместе с текучим и прихотливым потоком скрытого течения жизни было не в его природе. Подтверждение правильности пути должно было прийти в виде ответа на его самоактивные действия. Если бы не врождённая тяга к созерцанию и углублённому постижению мира, то, живя в миру, Велвирт наверняка взялся бы его исправлять и переделывать. Он мог бы стать удачливым полководцем-завоевателем, устанавливающим новый жизненный порядок в соответствии с внушениями той великой силы, которой он служил, сметая на своём пути всё ложное и неправильное. Но, видимо не случайно, скрытое течение жизни, изгибы которого, рано или поздно, обнаруживают свою мудрость, направило Велвирта путём монаха.

Несущийся галопом конь обогнал крестьянскую телегу. Серо-стальные глаза всадника скользнули по грубой запылённой одежде и загорелым обветренным лицам.

— Во, красавец! — хмыкнула пожилая крестьянка, отмахивая от лица пыль, взбитую копытами унёсшегося вперёд коня.

— Видать не из простых, — подхватила другая, — навроде офицера, а на городских военных не похож…

— Точно, Городские, что при положении, все с гонором смотрят. А этот…

— А этот, будто с завистью, — удивляясь собственным словам, закончил старик в тёмном суконном плаще, стегнув лошадь и надвинув на лицо старую бесформенную шляпу.

— Так что, ты говоришь, он рассказал тебе в последний день? — спросила Гембра, стараясь придать голосу беззаботную непринуждённость.

Женщины ехали чуть поодаль от остальных всадников, которые что-то оживлённо обсуждали с правившим повозкой Лутимасом, громко при этом смеясь.

— Эта история, пожалуй, довольно печальна для нас обеих, — задумчиво ответила Ламисса.

— Хм, и когда ты успела в последний день с ним наговориться… Но расскажи, всё таки…

— Он рассказал про один случай. Давний… Он как-то совершал медитацию на берегу моря. А когда собрался уходить — видит неподалёку на песке следы. Женские следы идут прямо, без остановок. А рядом — мужские. То слева, то справа, то вперёд забегут, то отстанут чуть-чуть. А в каждом женском следе — кусочек янтаря лежит. И тянутся следы далеко-далеко. По всему берегу. И конца не видно.

— И что же здесь для нас грустного?

— Сфагам сказал, что понимает того мужчину. Но сам он другой и никогда бы так не сделал, потому что, любя женщину, он никогда не стал бы её обожать и превозносить, как богиню. Он сказал, что там, где начинается обожание, там кончается свобода и уважение и для мужчины и для женщины. Остаются только предустановленные роли и жадность обладания идолом. Так он и сказал…

— Может, он и прав. Хотя женщина всё видит по-своему…

— Может быть, наша правота когда-нибудь соединится с его правотой.

— И зачем боги так всё запутали! — хмыкнула Гембра с шутливым раздражением.

— Я всё хотела тебя спросить, почему ты выбрала такое неженское ремесло? — продолжила разговор Ламисса, немного помолчав.

— Да я и не выбирала. Само так получилось. А что, мне нравится!

— Чего же ты ищешь в жизни?

— Не знаю… Когда денег нет, то денег. Когда деньги есть, даже много, — всё равно надолго не хватает. Всё уходит куда-то… И опять — за дело. Главное — жить интересно. Всё время что-то новое. Новые люди, новые места. Сама себе хозяйка, опять же. Если чего, сама и сдачи дам. А так что? Дом, кухня, хозяйство, дети. Или в огороде копаться. Каждый день одно и то же. Тоска!… И всё при муже… Хоть и надоест, а никуда не денешься. Только и останется, что с соседками собачиться. У мужа из-за спины. Это разве жизнь?

— Значит, детей не любишь?

— Да не то чтобы не люблю… Связывают они… Так только за себя отвечаешь, а с детьми…

— А продление рода? А как же старость?

— Если боги нас призвали к продлению рода, так значит, они сами и устроят всё как надо. Чему быть, то и будет. Если что, то я и не против. Было б от кого… А до старости ещё дожить надо…

— Ты знаешь, — продолжила Гембра после паузы, — с тех пор, как мне петлю нагадали, я больше судьбу не пытала. А вот сейчас почему-то захотелось. Чувствую, меняется что-то, как его встретила. Хочешь со мной? Вот, держи. — Гембра вынула из дорожной сумки небольшую глиняную вазу.