Путешествие налегке - Туве Янссон

— Еще виски, — и с довольным видом оглядел бар.

Сюда начали стекаться люди, сытые, веселые. Они садились за столики, заказывали кофе и напитки, толпились вокруг меня у стойки. Вообще-то я терпеть не могу толкотню и стараюсь по мере возможности избегать ее в трамвае и автобусе, но в этот вечер мне было даже как-то уютно и надежно в этой толпе. Пожилой господин с сигарой деликатным жестом дал понять, что ему нужна моя пепельница.

— Пожалуйста, — ответил я ему и хотел даже извиниться, но вовремя опомнился, мне это было вовсе ни к чему.

Уверенным и небрежным жестом я подвинул пепельницу ближе к нему и с безучастным видом уставился на свое отражение в зеркале позади батареи бутылок. Вам не кажется, что в барах есть что-то специфическое? Атмосфера самых немыслимых случайностей, убежища на нелегком пути от желаемого к неизбежному. Однако я должен признать, что посещал бары крайне редко. Я взглянул на свое лицо в зеркале, и оно вдруг показалось мне довольно симпатичным. Пожалуй, прежде я не удосуживался столь внимательно разглядывать свою внешность. Худощавое лицо, довольно красивые, немного удивленные глаза, волосы, правда, седые, но импозантно пушистые, падающая на лоб прядь, пожалуй, придает физиономии выражение озабоченной внимательности. А может быть, внимательной озабоченности. Нет, просто-напросто внимательности. Я осушил стакан и внезапно почувствовал непреодолимую потребность выговориться, однако решил умерить свой пыл. Во всяком случае, разве это не был подходящий момент, чтобы… нет, не слушать кого-нибудь, а самому выговориться? В мужском обществе, в баре. Я мог бы, например, будто невзначай упомянуть о том, какую значительную роль играл в работе Почтового управления. Нет, ни в коем случае. Лучше казаться загадочным, не говорить, кто я такой, а ограничиться намеками.

Сидящий слева господин показался мне крайне нервозным, он все время менял позу, ерзал на стуле и старался держать в поле зрения все, что происходило в баре. Я повернулся направо и сказал:

— Однако здесь много народу нынче вечером.

Мой сосед погасил о пепельницу сигару и сказал, что корабль забит до отказа, что сила ветра — восемь метров в секунду и что к вечеру ветер усилится. Мне понравилась его спокойная и деловая манера говорить, захотелось узнать, пенсионер он или нет и зачем едет в Лондон. По правде говоря, я сам удивился, что меня это вдруг заинтересовало. Ведь любопытство и сострадание мне абсолютно чужды, и я, зная, сколь сильна потребность людей изливать душу и жаловаться на свои беды, изо всех сил стараюсь не вызывать их на откровенность. За свою долгую жизнь я, понятно, наслушался всякого, да и поделом мне. Но в эту минуту я, будучи на пути к новой, абсолютно свободной жизни, осторожно спросил:

— Вы едете в Лондон? По делам?

— Нет, я люблю морские путешествия.

Я понимающе кивнул. Мне было видно в зеркале его лицо, довольно тяжелое, помятое, отвислые усы, усталые глаза. Одежда на нем была дорогая и элегантная, «континентальная», — я надеюсь, вы понимаете, что я хочу этим сказать.

— Я еще с молодых лет понял, — продолжал он, — что беспрестанно путешествовать на корабле обходится, включая питание, значительно дешевле, чем жить в городе.

Я смотрел на него с восторгом, но он больше ничего не сказал. К счастью, он, очевидно, был не любитель откровенничать. Где-то наверху под потолком упорно и назойливо зудела музыка. Люди стали болтать все оживленнее, нагруженные рюмками и стаканами подносы доставлялись к столикам с поразительной точностью и быстротой. «Вот я сижу с заядлым путешественником, — пришло мне в голову, — с человеком, который сумел взять от жизни все и знает, что говорит». И тут он достал бумажник и показал мне фотографию своей семьи и своей собаки. Это был сигнал опасности. Я мгновенно почувствовал острое разочарование. Однако с какой стати мой спутник должен был отличаться от всех прочих? Во всяком случае, я, решив не давать ему втянуть меня в пространную беседу, взглянул на фотографию и отпустил обычный вежливый комплимент. Его жена, дети и собака имели весьма обычный вид, разве что отличались некоторым самодовольством. Он вздохнул, из-за шума я не услышал его вздоха, но его широкие плечи поднялись и тут же опустились. Очевидно, дома у него было не все ладно. Обычная история. Даже у такого вот элегантного путешественника с сигарой в золотом мундштуке и семейной фотографией на фоне собственного бассейна! Я быстро начал говорить о каких-то пустяках, о преимуществе путешествовать налегке и тому подобном, намереваясь поскорее найти подходящий повод, чтобы деликатно удалиться. С целью намекнуть о своем намерении я достал ключ от каюты, положил его рядом со стаканом и попытался привлечь внимание бармена, что было, разумеется, бесполезно: толкучка у стойки была ужасная, клиенты делали свои заказы так громко и нетерпеливо, что бедняга совсем выбивался из сил.

— Два «Black and White», — сказал мой спутник негромко, но столь весомо и отчетливо, что его слова моментально были услышаны. Он выразительно поглядел на меня и поднял стакан. Я понял, что пропал.

— Благодарю, — ответил я ему. — Не мешает выпить на сон грядущий. Однако время уже позднее.

— Не за что благодарить меня, господин Меландер, — ответил он. — Меня зовут Коннау.

И он положил свой ключ рядом с моим.

— Невероятно! Как вы узнали мою фамилию? — воскликнул я.

— Очень просто, — ответил он. — Я видел, как вы выходили из каюты. На вашем чемодане висит этикетка с четко выведенной фамилией.

Внезапно молодой человек, сидящий слева, резко наклонился к стойке, толкнув меня, и сердито потребовал «Cuba libre»[68], который он заказал давным-давно. Мол, всем кому попало приносят их заказы, а он должен ждать, старая история! Мистер Коннау холодно взглянул на юнца и сказал мне:

— Мне кажется, нам пора уходить отсюда. — Но мое облегчение тут же улетучилось, когда он добавил: — У меня в каюте есть виски, ведь ночь длинная.

Что оставалось делать? Сказать, что я не ужинал? Он все равно стал бы ждать меня в каюте. Он поднялся, рослый, самодовольный, решительный. Я, разумеется, пожелал оплатить половину счета, но он жестом отверг мое предложение и направился к двери. Я пошел за ним. Мы втиснулись в битком набитый лифт. На теплоходе была уйма народу, люди толпились у игровых автоматов, сидели на лестницах, их юные отпрыски с криками носились взад-вперед, и меня снова охватил страх. Когда мы наконец добрались до каюты, я дрожал с головы до ног. Мистер Коннау убрал на место свой багаж, достал бутылку виски и поставил на маленький столик у окна два серебряных бокала, которые он тоже прихватил с собой. Потом сел на койку, которая под ним затрещала, для него она оказалась слишком хрупкой и тесной. Каюта была первого класса, мне обещали отдельную, с баром, этаким элегантным шкафчиком, где хранятся прохладительные напитки, чипсы и соленые орешки. Я открыл дверцу бара.

— О нет, только не с содовой, — сказал мистер Коннау. — Виски нужно пить на шотландский манер, с обыкновенной водой. Мой отец был шотландцем.

Я поспешил в ванную, наполнил стакан из-под зубной щетки водой и чуть не споткнулся о слишком высокий порог.

— Лед нужен? — спросил я.

Он покачал головой. Налив немного воды, он откинулся назад и помолчал. Мое настроение внезапно переменилось, спокойствия как не бывало. Я был абсолютно уверен, что он будет сидеть и пить еще несколько часов.

— То you[69], — сказал он. — Все в жизни повторяется.

— То you, — ответил я.

— Едешь, едешь, то туда, то сюда. И знаешь точно, куда приедешь. Каждый раз одно и то же. Домой и из дома, из дома и снова домой.

— Вовсе не обязательно, — возразил я. — Бывают случаи…

Но он прервал меня. Я собирался рассказать ему, что понятия не имею, где остановлюсь, что я даже не заказал номер в отеле. Мне хотелось нарисовать ему романтическую картину моей новой, свободной, можно сказать, беспечной жизни, но он уже начал излагать мне свои проблемы: жена, дети, дом, собака, которая умерла при трагических обстоятельствах… Я полностью отключился. Пожалуй, впервые в жизни я замкнулся в себе, решив, что ни за что не стану сочувствовать, ведь это кошмарное чувство, я повторяю, кошмарное, не раз доставляло мне, да и окружающим, жуткие неприятности. Теперь вы, быть может, поймете, почему я уехал, все бросив? Быть может, вы почувствуете, насколько я устал, устал до отвращения постоянно жалеть кого-нибудь?

Разумеется, я жалел людей. Ведь каждого мучит какая-нибудь тайная печаль, разочарование, страх или стыд, нечто неизбывное. И стоит какому-нибудь бедолаге только повстречаться со мной… у них просто какой-то нюх на меня… Ну вот, потому-то я и сбежал от них.

Я слушал мистера Коннау вполуха, и в груди у меня все сильнее закипал несвойственный мне гнев. Я опустошил стакан и резко оборвал своего собеседника: