Женщины вокруг Наполеона - Гертруда Кирхейзен

Эти слова написала когда-то королева Пруссии в письме к фрау фон-Берг. Они были откликом ее глубоко уязвленного сердца, откликом всех тех страданий и унижений, которым подверглась Пруссия со времени бесчеловечной войны 1806-1807 года. Луизе не суждено было увидеть, как занялась заря свободы на небосклоне Германии. Ей не суждено было пережить упоительные дни пробуждения народов в 1813, 1814 и 1815 годах, довершившего окончательное падение могучего властелина, который наложил свою железную руку и на ее отечество. Ей не пришлось отпраздновать вместе с союзниками падения Наполеона, этого «вылезшего из грязи адского чудовища», этого «недостойного, отвратительного убийцы», как она писала из Мемеля Фридриху-Вильгельму. И уж, конечно, ей не пришлось дожить до объединения Германии, предтечей которого была эпоха от 1813 до 1815 года. Ее предчувствие было вполне справедливо, когда она сказала австрийскому политику и государственному деятелю Генцу, что единственного спасения от всех зол нужно искать в тесном объединении всего, что носит немецкое имя.

И все же мы не можем эту женщину, воплощение всего благородного, прекрасного и величественного, освободить от порицания за то, что она была отчасти виновна в этой войне, послужившей причиной разгрома Пруссии. Сама она часто подчеркивала, что она не принимает участия в политике, и со своей точки зрения она была права, потому что в ней не было честолюбия, свойственного многим женщинам истории, которые всеми силами стремились к тому, чтобы забрать в свои руки бразды правления и тиранически господствовать над своими царственными супругами или любовниками. «Страстное отношение к каким бы то ни было обстоятельствам жизни было чуждо ее душе, потому что высшее благоразумие и религиозное миросозерцание определяли ее мысли и поступки». Но из ее переписки с Фридрихом-Вильгельмом III и из других документов ясно видно, что она всегда склонялась в сторону этой войны. Во всяком случае, она делала это в уверенности, что счастье будет сопутствовать прусскому оружию, что ее отечество будет свободно от всякого чужеземного владычества и не будет больше подвергаться унижению. Война 1806 года казалась королеве Луизе безусловно необходимой для чести Пруссии. Не начать ее казалось ей величайшим позором для страны. В этом смысле она высказалась перед Фридрихом фон-Генцом, который имел у нее аудиенцию 9 октября в Эрфурте.

«Видит Бог, – говорила она ему, – что в официальных делах никто никогда не спрашивал моего совета, да и я сама никогда не претендовала на то, чтобы со мной советовались. Но если бы это случилось, то я признаюсь, что во всяком случае я высказалась бы за войну. Мне кажется, что она была неизбежна. Наше положение сделалось настолько двусмысленным, что нам необходимо было уяснить его. Не из расчета, но из чувства чести и обязанности нужно было принять это решение».

Когда Луиза говорила Генцу эти слова, она находилась среди прусских войск, на главной квартире своего супруга. Вначале было решено, что она будет сопровождать короля в походе до тех пор, пока войска не двинутся вперед; однако в Эрфурте королева решила оставаться до тех пор, пока этого пожелает король, потому что, как ни велико было всегда ее влияние на Фридриха-Вильгельма, его воля все же была для нее решающей.

Однако ее присутствие в лагере уже и тогда подвергалось резкой критике со стороны различных партий, и среди генералов и советчиков Фридриха-Вильгельма мнения по этому поводу разделились. Одни видели в присутствии королевы все спасение, другие видели в нем лишь повод к столкновениям и печальным осложнениям. Что касается Генца, который после всего, что он слышал о Луизе, относился с некоторым сомнением ко всем тем качествам, которые ей приписывались, и приступал к объяснению с королевой с довольно смешанными чувствами, то он говорил после своего разговора с ней: «Ее поведение во время ее пребывания на главной квартире не могло вызвать даже тени порицания. И если принять во внимание все обстоятельства, то я точно также высказался бы за ее присутствие в армии».

Но пребывание Луизы среди шума сражений и военной сумятицы чуть было не обошлось ей слишком дорого. В Веймаре, куда она вместе с королем скрылась за три дня до сражения под Иеной, они были так поражены быстрым приближением французских войск, что внезапный отъезд королевы утром 14 октября был похож на настоящее бегство перед преследующим врагом. Она поехала в Берлин через Мюльгаузен, Геттинген, Брауншвейг и Тангермюнде. Там она услыхала известия о поражениях под Иеной и Ауерштедтом. И теперь ей нужно было спасаться еще дальше со своими детьми.

Только лишь по приезде в Мемель она могла почувствовать себя немного спокойнее. Оттуда она, разбитая и физически, и душевно, с тоской следила за политическими событиями, которые должны были решить судьбу ее дорогой родины. Ее дневник сделался молчаливым поверенным тоскливых, тяжелых дней и бессонных, горестных ночей, пережитых ею. Во время своего пребывания в Ортельсбурге она написала 5 декабря 1806 года на одной из страниц своего дневника:

«Wer nie sein Brot mit Trânen ass,

Wer nie die kummervollen Nächte

Atif.seinem Bette weinend sass,

Der kennt euch nicht, ihr himmlischen Mächte» [39] .

Наверное, никто не смог глубже понять и прочувствовать этих чудных стихов Гете, чем несчастная прусская королева в то бесконечно печальное время, когда из ее сердца исчезла всякая надежда спасения для ее отечества. Она не считала способным на великодушные чувства того человека, который так глубоко оскорблял и поносил ее в своих бюллетенях, который вступил в Берлин как победитель и поселился во дворце, где так долго обитал род Гогенцоллернов. Уже 13 ноября она писала своей обергофмейстерине и приближенной графине Фосс: «Бонапарт оплевывает меня руганью и оскорблениями. Его адъютанты разваливаются с сапогами на моих диванах в моей гобеленовой гостиной в Шарлоттенбурге. Дворец в Берлине еще пощажен, он живет в замке. Ему нравится город Берлин, но он сказал, что ему не нужно песку, что он оставит эти песочные могилы для короля. И мы продолжаем жить и не можем отомстить за позор!».

Этот крик отчаяния из уст королевы был вполне понятен. Наполеон не пощадил в ней ничего, – ни ее женской чести, ни ее чести как королевы и патриотки. Он не только закрывал глаза на то, что «Moniteur», официальная парижская газета, и «Télégraphe» осыпали ее печатной бранью, но и сам не стеснялся в выражениях о ней в своих военных бюллетенях, в своих письмах и разговорах с маршалами и министрами. Злой насмешкой, величайшей иронией звучат слова, напечатанные в 1-м бюллетене Великой Армии от 8 октября 1806 года: «Маршал, – сказал император маршалу Бертье, – нас вызывают восьмого числа на поединок чести; никогда еще француз не отказывался от такового. И так как, по слухам, прекрасная королева хочет присутствовать при сражении, то будем вежливы и пойдем, не давая себе отдыха, в Саксонию…». И дальше тот же бюллетень продолжает свои издевательства: «Королева в армии одета, как амазонка, в форму своего драгунского полка. Она ежедневно пишет по двадцати писем, чтобы раздувать пожар на все стороны. Словно новая Армида, она в своем ослеплении зажигает собственный дворец… По примеру этих двух высокопоставленных личностей (Луизы и принца Людвига-Фердинанда) весь двор кричит, требуя войны».