Женщины вокруг Наполеона - Гертруда Кирхейзен

Но однако, несмотря ни на какие обещания, герцогиня далеко еще не могла ласкать себя надеждой относительно себя и судьбы своей страны. В конце октября 1806 года она писала своему брату Христиану: «У нас много поводов бояться и мало оснований надеяться. Меня очень беспокоит наша будущность». Однако Наполеон сделал все, чтобы вновь восстановить в Веймаре спокойствие и порядок. Уже 16 октября не видно было больше мародеров на улицах города. На следующий день после этого император покинул Веймар, дав по просьбе герцогини еще три дня отсрочки для возвращения Карла-Августа, которого нигде не могли найти. Но Наполеон все время упирал на то, что все это он делает единственно в угоду герцогине, и при каждом случае он высказывал потом, насколько он уважает эту принцессу. Несмотря на весь свой гнев против герцога, который все еще медлил ему представиться, Наполеон никогда не забывал о том внушающем полное уважение достоинстве, с которым Луиза приняла его в веймарском дворце. Ей и дипломатическому искусству канцлера фон-Мюллера Карл-Август был обязан сохранением своего герцогства.

Когда Фридрих фон-Мюллер имел аудиенцию у Наполеона 25 октября 1806 года в Потсдаме, первый вопрос императора был: «Вы приехали из Веймара? Как поживает герцогиня?». И добродушно-дружеским тоном он добавил: «Мы, правда, наделали герцогине много шума и беспокойства во дворце. Это мне было очень неприятно, но что делать, на войне не может быть иначе».

Мюллер прежде всего был послан к императору в Берлин, чтобы передать ему письмо от герцогини Луизы, в котором она просила Наполеона о продлении отсрочки для герцога, так как от него все еще не было никаких известий. Наполеон отнесся милостиво к этому письму и еще раз повторил: «Ваша герцогиня выказала себя очень стойкой женщиной; она заслужила полное мое уважение. Я вполне понимаю, что наше быстрое прибытие в Веймар повергло ее в большое замешательство. Война – это отвратительное, варварское дело, достойное вандалов. Но что я могу с этим поделать? Меня к этому принуждают и против моей воли».

После этой аудиенции, внушившей столько надежд, последовали, однако, дни тревог и опасений, прежде чем судьба Веймара и герцогского дома была решена в благоприятном смысле. Еще 3 ноября Талейран говорил Мюллеру: «Император был глубоко оскорблен всем поведением герцога Веймарского при начале настоящей войны, а особенно тем, что он выставил Пруссии свой контингент и принял на себя командование войсками. Он едва мог воздержаться, чтобы не дать хода всем вытекающим из этого дурным последствиям касательно дальнейшего политического существования герцогства Веймарского. И если это случилось, то это нужно приписать исключительно тому глубокому уважению, которое герцогиня Веймарская сумела внушить императору своим стойким и полным благородства поведением».

Во всяком случае, Наполеон был очень раздражен замедлением герцога, и даже письмо Карла-Августа к своей супруге, которое она послала императору с собственноручной припиской, не могло умилостивить его. Посланный на поиски герцога камер-юнкер фон-Шпигель нашел его наконец 25 октября в Вольфенбютеле, и два дня спустя герцогом было послано это письмо своей супруге. Когда Мюллер, на которого и на этот раз было возложено поручение передать письма герцогини, явился 5 ноября в Берлин к Наполеону, этот последний сказал ему: «Господин советник, я слишком стар для того, чтобы полагаться на слова; я предпочитаю основываться на фактах. Знает ли ваш герцог, что я свободно мог и хотел лишить его герцогского ранга?». При этом Наполеон почти не обратил внимания на письма герцогини.

Эта встреча была одной из самых бурных, какие когда-либо Мюллер имел с Наполеоном, и лишь благодаря его дипломатической ловкости ему удалось утишить гнев всемогущего владыки против Веймарского дома и дать делам более благоприятный оборот. При прощании Наполеон подчеркнул еще раз: «Объясните, однако, хорошенько вашему герцогу, что если он сохранил свою страну и свое политическое существование, то этим он обязан тому глубокому уважению, тому искреннему дружескому чувству, которое мне внушила герцогиня, его супруга, а также тем чувствам дружбы и симпатии, которые я питаю к ее достойной сестре, маркграфине Амалии [37] … Эти две достойные сестры должны служить образцом для всех царствующих домов Европы. Все, что я бы ни сделал теперь для Веймара, будет единственно сделано из уважения к ним». В тот же день он написал Луизе письмо следующего содержания: «Я получил несколько ваших писем и вполне разделяю вашу скорбь. Я удовлетворил все ваши просьбы, обращенные ко мне, но хочу, однако, чтобы это послужило уроком герцогу Веймарскому. Он без всякой причины начал войну со мной; он мог взять пример с поведения герцога Саксен-Готтского или герцога Брауншвейгского, который не выставил контингента и которого я, однако, лишил власти и государства. Все, что я сделал для герцога, я сделал только из уважения к вам».

Однако представление Наполеону герцога Карла-Августа – событие, от которого зависело все, – состоялось лишь 18 июля 1807 года, когда император находился в Дрездене. Ни Карл-Август, ни Наполеон далеко не остались в восхищении друг от друга. Герцог был совершенно разочарован в личности завоевателя и говорил после одному из своих приближенных: «Какая гигантская разница между Фридрихом Великим и этим императором! Насколько неизмеримо более внушительное впечатление производил Фридрих! Ничто из того, что он мне говорил, не могло возбудить во мне удивления или доверия». Но несмотря на все неблагоприятное впечатление, которое Карл-Август произвел на Наполеона, последний не преминул участливо осведомиться о герцогине Луизе. Он обещал также на обратном пути во Францию сделать ей визит в Веймар. Но из этой встречи, на которую возлагалось столько надежд в смысле будущности страны, не вышло ничего, потому что император приехал в Веймар очень рано утром и тотчас же проехал дальше. Страна, однако, была спасена [38] . Луиза спасла ее и этим завоевала сердца всех подданных. С их глаз вдруг как бы спала пелена, долгие годы застилавшая им зрение. Только теперь они увидали, какое сокровище они имели в лице своей герцогини. Эта последняя сама отнеслась с горьким сарказмом к этому внезапному возвеличению своей особы. Еще восемнадцать лет спустя она писала по этому поводу своему брату Христиану: «До битвы под Иеной меня ценили очень немногие. Когда же я сделала то, что было совершенно просто и естественно, то это не замедлило оказать свое действие и со мной начали обращаться точно с новоприбывшей, тогда как я уже в течение двадцати восьми лет жила здесь… Уверяю вас, что до этого времени меня никто не замечал и не кланялся мне, когда я со своей невесткой появлялась в публичных местах. Вы видите, что я не избалована, не приучена к похвалам и никогда мне не давали понять, что я чего-нибудь стою». Горечь, звучащая в этих ее словах, была следствием долголетней печали, которая в конце концов тесно слилась со всем существом герцогини.