Царская невеста - Валерий Елманов

— А тебе царь так все и сообщает, — усмехнулся я, хотя на душе заскребли кошки.

— Знамо нет, токмо и мы, чай, не без ушей. Разговоры среди евоной дворни были такие, что, мол, таперича в ближайший месяцок всем попотеть придется, потому как опосля грязника уже и свадебку решено сыграти, прямо в Михайлов день. Да оно и правильно. Чай, последняя неделя пред Филипповым заговеньем[77], а во время поста что за свадьба? Ни тебе погулять вволюшку, ни мясцом оскоромиться. А ведь сказано — яко гуляли, тако и жисть проживали.

Ха! Он еще и рассуждает! Рассудительный какой! Да еще эти конопушки на морде. И вообще, с чего я взял, что он не приучен врать? Ну врет же Пятак, врет как сивый мерин! И подробностей нагромоздил для достоверности. Тоже мне психолог из Средневековья.

— А может, остальные еще не приехали? — пришла мне в голову спасительная мысль. — Я слыхал, что государь каких-то Васильчиковых позвал, вроде у них тоже некая Анна на выданье имеется, да еще кого-то. — И жадно уставился на него в нетерпеливом ожидании.

Вообше-то сам виноват. Зря я стал слушать этого пустомелю с языком как длинное помело. «Рыжий не соврет, так сбрешет», — припомнилась мне народная мудрость. Точно. Городит сам не зная что. Но ничего. Сейчас я выведу этого брехуна на чистую воду. Впрочем, может, он даже и ни при чем. Просто явное чудовищное недоразумение, которое вот-вот выяснится, и тогда все встанет на свои места.

Я вот про жену Никиты Яковли тоже думал, что она — моя Маша. И ведь все на ней сходилось — княжна Мария Андреевна, урожденная Долгорукая. И лицом бела, и красива, и дородна, а все равно оказалась, что не она. Так и тут. Скоро все прояснится, и окажется, что этот балабол, который сейчас стоит передо мной с глупой улыбкой на уродливой роже, осыпанной грязными пятнами, дико ошибся, выдавая желаемое за действительное.

— Да на что им приезжать-то, князь-батюшка, егда государь с нашим князем Андреем Тимофеевичем все уже сговорил, — не сдавался рыжий, теребя свою паршивую ржавую бороденку и отрицательно мотая головой.

Как же я не люблю упрямых людей. Терпеть не могу! Встанут на своем, и хоть что ты с ними делай. Сейчас домотается головой до того, что она у него отвалится. А я помогу.

— И что же они сговорили? — саркастически усмехнулся я.

Голос, правда, слегка подрагивал. Но это не от волнения.

Чего мне волноваться-то в самом деле? Скорее от сарказма — так много я его вложил в свой вопрос. И вообще, что он себе позволяет?!

— Да про свадебку же! — воскликнул рыжий.

А— этот их разговор ты сам слыхал? — уточнил я.

Ага-а! Вон как сразу затряс своей козлиной бородой! Ну то-то. Будешь знать, как бабские сплетни пересказывать…

— Князь нам о том поведал. Он и не таился. Обещался по приезде кажному по рублю выдать. Ну в утешение, что мы там гульнуть не смогём, — пояснил Пятак.

Я еще долго допытывался, все выискивая противоречия или неточности, за которые можно было бы уцепиться. В груди словно полыхал огромный костер — все-таки жарко в этой людской. Жарко, и душно. К тому же после каждого бестолкового ответа этого сопливого идиота с противной козлячьей бородищей — я бы на его месте давно ее сбрил и не позорился — пламя этого костра вспыхивало все выше и жарче, аж припекало. Приходилось то и дело гасить его из кубка — на мое счастье, посудина оказалась какой-то бездонной.

Потом уже я узнал, что верный Тимоха, тревожно глядя на меня, ухитрялся все время тихонько его доливать из огромной — на несколько литров — пузатой братины. Получается, я вылакал ее содержимое, можно сказать, в одиночку.

Мыслил, такие вести лучше пьяным принимать, — честно покаялся он мне после. — У меня тоже была раз однова деваха, да ее за другого выдали, так я нажрался и спать, а на другой день ни о чем боле и думать не мог, окромя головы, что болит. Нешто я знал, княже, что ты в такой раж войдешь.

Нет, поначалу хмель меня почти не брал. Вот ничуточки. Совсем. Затем разобрало, но я еще соображал, причем достаточно хорошо, чтобы ухитриться ускользнуть от надзора своего стременного.

И на опушке леса я оказался неслучайно. Просто взбрело в голову, что раз все кончено, то мне лучше всего уйти в какие-нибудь отшельники, построить себе избушку и жить подле поместья моей возлюбленной — увы, бывшей, — чтобы иметь возможность хоть изредка и издали, но любоваться ее красой. Строительство избушки, разумеется, я вознамерился начать прямо сейчас — имеется в виду, заготовку подходящих бревен.

Но потом мне пришла в голову здравая мысль, возможно, что последняя из здравых в эту ночь: «А ведь все мои усилия напрасны. Жена царя навряд ли станет проживать в отчем поместье. Даже после развода и то оказаться тут Маше не суждено — только монастырь. Это что же получается? Я ее больше не увижу? Так оно получается?! То есть судьба меня лишает даже этого?!» — растерянно спросил я сам себя и, сбитый ее коварным ударом, нанесенным по-подлому, из-за угла, в изнеможении брякнулся на пожухлую траву, угрюмо уставившись вверх и тупо глядя в распахнутое звездное небо.

«Правда, все это правда, — сказал Маугли опечалившись. — Я плохой детеныш, и в животе у меня горько».

Ему легче. А у меня горечь на душе. Ядовитая такая. Как желчь.

Да что же это такое?! На секунду нельзя расслабиться, как вновь на полу, а в ушах звонкий голос судьи: «Один, два, три…» Соперник торжествует, зрители орут: «Добей его, добей!», а я, распластанный, слушаю счет: «…четыре, пять…»

Это уже второй нокдаун, если не третий. Так нельзя. Чего доброго, закончат поединок досрочно за явным преимуществом. Не моим, разумеется.

«…Шесть, семь…» — назойливо звенит в ушах.

Надо вставать, Костя. Ну чего ты?! Я все понимаю, но нельзя же валяться, как выжатая тряпка, а то судьба и впрямь вытрет об тебя ноги. Вытрет и… правильно сделает. С тряпкой иначе не поступают. Она только для этого и создана. Только ты-то не тряпка! Ты — человек! Кажется, это звучит гордо? Вот и докажи.

Я до крови прикусил губу.

«…Восемь…» — произнес невидимый судья, но я уже поднялся. Пошатываясь, с ошалевшей, еще кружившейся от пропущенного удара головой, но я стоял на ногах, а это главное. Никаких белых полотенец! Или полотенцев — как правильно? Словом, никаких рушников! Я не сдамся! Никогда! Только если… Хотя нет, даже тогда я уйду непобежденным.

Просто матч останется неоконченным, и все. Мы — с Урала! Мы не проигрываем!

Вынет Судьба из-за пазухи нож,Скажет: «Веди себя тихо!Выхода нет, от судьбы не уйдешь…»Врешь, проклятая, врешь,Найду, найду я выход[78].

Ангельская кротость незамедлительно стала из меня куда-то испаряться. Взамен ее накатывала дьявольская свирепость вкупе с сатанинской яростью и злобой. Жалел я только об одном — кругом ни души и набить хоть кому-то рожу по причине полного отсутствия оных представлялось нереальным. Рыжий брехуняка, как гонец с худыми вестями, был наиболее перспективным кандидатом на избиение, но возвращаться в терем мне тоже не хотелось. Категорически. А нахлынувшие чувства настойчиво продолжали требовать выхода. Что делать?

Но тут, по счастью, кто-то подозрительно зашуршал в кустах поблизости. Мне вспомнилось самое первое утро пребывания в этом мире, когда я, вооружившись какой-то суковатой дубинкой, с тревогой ожидал появления из малинника страшного дикого зверя. Но это тогда «с тревогой», а вот сейчас он пришелся бы как нельзя кстати.

Я решительно потянул саблю из ножен и, не колеблясь ни секунды, подался на звук. В те минуты мне мечталось лишь об одном — пусть это непременно будет медведь. Волк или кабан сейчас для меня мелковаты, не говоря уж о рыси. Не те габариты. К тому же это будет нечестный поединок — у них же никаких шансов. Нет, мне подавай масштаб, фигуру, личность. У медведя хоть будет надежда, пускай и несбыточная. Но шорох удалялся, и я побрел на звук, шатаясь и спотыкаясь, вопя на ходу:

— Эй вы, бурые, крупно-пегие! Отниму у вас рацион волков и медвежьи привилегии. Ну где ж вы, заразы, куда подевались-то?!

Треск ломаемых где-то впереди веток стал громче и отчетливее. Судя по всему, медведь, волк, или кто бы там ни был, ничуть не сомневался, что я так и сделаю, и скоренько пытался утащить свой рацион в нору, берлогу или куда-то еще.

— Ну идите сюда, родненькие! Лучше по-хорошему выползайте, а то, если догоню, вам же хуже, — угрожал я и вновь затянул Высоцкого: — «Покажу вам «козью морду» настоящую в лесу, распишу туда-сюда по трафарету — всех на саблю намотаю и по кочкам разнесу… Не один из вас будет землю жрать, все подохнете без прощения…»

Но перепуганная лесная дичь не реагировала ни на слова песни, ни на мои прямые требования выйти в конце концов из своих укрытий и потягаться в честном бою один на один.