Царская невеста - Валерий Елманов

Про Воротынского я и вовсе молчу. Тут статья особая. За одно это его следовало убить раза три. И не просто так, но с теми же мучениями, которые достались на долю Михаилы Ивановича. Чтоб прочувствовал. Слово «осознал» не употребляю — для этого нужно иметь совесть и стыд, а у него отродясь не водилось ни того, ни другого.

Словом, не стал я его топить. Неправильно оно. Так поступать означало действовать как раз по законам самого Осьмушки — кидать в реку связанного и с камнем на шее сродни удару в спину. Тот же Воротынский и сам бы так не поступил, и меня бы не одобрил. После такой казни мысленно воззвать к душам невинно убиенных им и сказать, что их кровь не осталась без отмщения, уже не получится — язык не повернется.

Нет уж, остроносый, я тебя изничтожу по своим законам. И сдохнешь ты не просто буль-буль-буль, но в крови и соплях, униженный и растоптанный, как и положено поганой собаке. А потому я дам тебе в руки оружие и буду с тобой драться. Чтоб все по-честному. Тогда это будет настоящая месть, и восторжествует истинная справедливость.

Поначалу он даже глазам не поверил, когда один из моих ребят бросил к его ногам саблю. Лежа на траве, он, наверное, чуть ли не минуту смотрел на нее, не решаясь протянуть руку. Была у него опаска, что в этот самый миг его пришибут. Понятное дело, он бы так и поступил, а каждый мерит остальных именно по себе.

«Встань, собака! — крикнул Маугли. — Встань, когда с тобой говорит человек, не то я подпалю тебе шкуру!»

Или утоплю — без разницы. Впрочем, я даже не помню точно, что именно крикнул ему, приказывая подняться. Во всяком случае, похоже. Но вначале, еще до того, как он заполучил саблю, я заставил его расколоться — откуда взялись корешки. Плата была высокой — жизнь в случае победы. Правды он рассказывать не хотел, начал плести какую-то несуразицу, но едва заговорил, путаясь и спотыкаясь, как перед моими глазами что-то вспыхнуло, и я вспомнил, как мне на глаза впервые попался диковинный мешочек.

Случилось это в ту ночь, когда Светозара опоила меня каким-то хитрым зельем и заставила увидеть в ней мою княжну. Тогда-то, уже после разоблачения, когда она уходила из моей спальни, он и мелькнул в ее руке. Всего на несколько мгновений, потому я так долго и вспоминал. А чуть погодя мне припомнился наш с ней осенний разговор, и я окончательно убедился в истинности своей догадки. Не князя Воротынского — свата она моего убирала. Мешался он ей. Вдруг да прислушается к нему Андрей Тимофеевич. Вот она и подстраховалась.

— Не мели попусту, — усмехнулся я, когда он окончательно запутался в своем вранье, про себя отметив, что имени ведьмы Осьмушка так и не назвал — неужто что-то святое осталось и в его душе? — Лучше послушай, как оно было на самом деле. — И рассказал, как все произошло.

Сроков не указывал, чтоб звучало достовернее.

Вначале он ошалело молчал, настолько его удивила моя осведомленность.

— Светозара выдала? — поинтересовался чуть позже, когда обрел наконец дар речи, и скорбно посетовал: — Жаль, я ей еще тогда кишки не выпустил.

Жаль, — искренне согласился я с ним и потребовал: — А теперь давай плати по долгам. Давно пора.

— Да и мне давно пора с тобой рассчитаться, — угрожающе пообещал он. — За любовь мою растоптанную да за прочее.

— Любовь к той, которой ты жалеешь, что не выпустил кишки? — ехидно поинтересовался я, и он хоть и не понял сути издевки, но, уловив насмешку в голосе, взревел и ринулся в атаку.

Мы дрались долго. Признаюсь, под конец в глубине души я уже пожалел, что пошел на открытый бой. Так, самую малость. Все-таки этот гад до сих пор оставался очень опасным противником. Одно то, что он одинаково ловко работал саблей как левой, так и правой рукой, делало его крайне неудобным даже для мастера — только приспособился к манере врага, как он меняет руку, и надо начинать все сначала. Что уж говорить про меня.

Да, жажда лично расправиться с этим подонком и чрезмерная уверенность в собственных силах сыграла со мной дурную шутку. Конечно, школа Воротынского дала мне очень много, но в последнее время я не больно-то утруждал себя тренировками, и результат не замедлил сказаться. Кроме того, благодаря своей «двоерукости» он мог себе позволить попеременно давать им отдых, а я своей правой — нет.

Но наш поединок по своей сути был не что иное, как божий суд, и я защищал справедливость. Как ни удивительно, но чувство собственной правоты изрядно помогало. Вдобавок я всей кожей ощущал незримое присутствие своего недолгого учителя. Плюс к тому мне не раз доводилось вести тренировочные бои с остроносым, и его манеру драться я знал достаточно хорошо, а ничего нового за это время он не освоил, тупо считая, что однажды зазубренного ему хватит на всю жизнь.

Но на рожон он все равно не лез. Помнил, сволочь, какова цена победы, а потому дрался аккуратно и осмотрительно, справедливо полагая самым оптимальным вначале как следует меня измотать, и это у него, скорее всего, получилось бы. Но я прибегнул к хитрости — стал выводить его из себя.

— Дыши в другую сторону, — посоветовал для начала. — Гнилью прет, как из выгребной ямы. Теперь я понял, как ты врага одолеваешь. Вначале дышишь на него, а потом, когда он сомлеет, добиваешь.

Он ничего не ответил, но натиск усилил. Значит, проняло. Но все равно дрался с умом — не застил гнев глаза. Пришлось продолжить:

— Правильно Светозара говорила, что ты вонючка, — невинно добавил я.

Атаки мгновенно стали еше яростнее — только успевай отбивать выпады, но я не унимался. На этот раз тщательно и во всех подробностях высказал все, что думаю о его мужских причиндалах, но главное, что думает о них опять-таки Светозара. Поинтересовался, как долго он их разыскивает, когда ходит по нужде, затем перешел к отрубленному уху и принялся вслух размышлять и гадать, станут ли его поганое мясо жрать собаки или им побрезгуют даже они.

Ему хватило с лихвой. Он уже шел напролом, очертя голову. Тем более что трижды я его задел, и второго уха он тоже лишился. Совсем. Мне, правда, тоже немного досталось, но крови почти не было, и мне стало окончательно ясно, что я вот-вот возьму верх. Это не было самоуверенностью. Еще минута или две, и я бы действительно его добил, но вмешалось — не поверите — то самое только что отрубленное мною ухо. На нем-то я и поскользнулся. Ну прямо как тогда, на судном поле, только с точностью до наоборот.

Последнее, что запомнилось, это торжествующий оскал Осьмушки и его сабля, угрожающе выброшенная в хищном выпаде в сторону моего бока. Я успел ощутить праведное возмущение от вопиющей подлости судьбы, снова нарушившей неписаные правила. А потом был противный хруст, с которым клинок вошел в мое тело, и все.

Далее темнота…

Глава 19

ЧУДЕСА БЫВАЮТ?

Нет, я тоже успел ударить. Пускай на миг или два позже, зато удачнее. Как я изловчился уже в падении пропороть ему бок, да еще сделать оттяжку, то есть выдернуть саблю, попутно взрезая живот, — не знаю. Скорее всего, помогло все тоже возмущение и отчаянное желание во что бы то ни стало восстановить попранную справедливость. Ну хотя бы наполовину. Пускай он меня, но и я этого гада тоже.

Мне потом рассказали, что пару секунд он даже искренне считал себя победителем, потому что остался стоять на ногах, в то время как я уже свалился. Однако торжествующая улыбка почти сразу превратилась в озабоченную, а потом он опустил голову вниз, увидел свою осклизлую требуху, которая свисала чуть ли не до земли, и лег рядом со мной. Мертвый.

А я еще жил.

И выжил.

По-настоящему в это верил только один Тимоха. Но не просто верил. Он еще и сражался за меня, как только мог. Я не имею в виду срочный розыск лекарки, без которой я навряд ли писал бы сейчас эти строки. Но мой стременной во имя выздоровления своего князя пожертвовал самым дорогим — вольной жизнью на Дону, — дав торжественный обет служить князю Константину Юрьичу до скончания своих лет, не помышляя о вступлении в славное казацкое братство.

Правда, расставаться с многолетней мечтой оказалось так больно, что он от отчаяния сработал как заправский иезуит — вроде бы и пообещал, но тут же оговорил, что я, если захочу, могу освободить его от клятвы.

Ишь ты. Когда он рассказал мне об этом, то я вначале не придал оговорке значения, а потом задумался. Если учесть, что обещание дано богу, а отменить его имею право я, то получается, что… Впрочем, не будем кощунствовать. Я и Тимохе об этом не стал говорить — зачем травмировать человека. Он же из самых чистых побуждений.

Не знаю, что больше помогло. То ли обет моего стременного, то ли заботы самоотверженной сиделки — неутомимой дочери Корзунихи смешливой юной Наталки, безотлучно пребывавшей подле, когда меня привезли на Бор, в мое поместье… А может, дружные, горячие и самые искренние молитвы всех жителей села — понятия не имею, чем уж я так пришелся им по душе. Или особые молебны по воскресеньям за мое здравие, введенные старым священником и отмененные лишь в день, когда я впервые вышел во двор терема? Не знаю. Наверное, все понемногу плюс собственное здоровье, которое не подвело.