Возмещение ущерба - Роберт Дугони

— Так можно проверить карту?

Пройдя к картотеке, Эмили Пилгрим проглядывала буквы на белых табличках ящиков. Найдя ящик с бывшими пациентами на букву «М», она выдвинула его, собираясь пролистывать папки, но остановилась: одна из папок была чуть приподнята над рядом и поставлена немного косо, как это делал отец, отмечая вынутую. Эмили Пилгрим взглянула на папку, потом на ту, что была у нее в руке, потом выпрямилась, обернулась:

— Думаю, вам все-таки следует рассказать, что вас сюда привело.

Тридцать минут спустя Эмили Пилгрим сидела у себя в кабинете, опершись локтями на стол и сложив домиком сцепленные пальцы, точно на молитве. Позади нее на стене виднелись развешанные грамоты и фамильные фото. На этих фото отец ее был похож на постаревшего Берта Ланкастера — изящного вида джентльмен с водянисто-голубыми глазами и поредевшей седой шевелюрой.

— Так этот человек украл у отца карту? — спросила Пилгрим.

— Да.

Дана понимала, что они с Логаном сильно ее озадачили. Сейчас все сводилось к тому, поверит ли она им.

— Наверное, тело вашего отца вы не вскрывали, — предположил Логан.

Она покачала головой и пожала плечами:

— Не было причины. А теперь… Его же кремировали. Но зачем? Зачем кому-то понадобилась медицинская карта Роберта Мейерса? Зачем надо было убивать моего отца? Это бессмысленно. Не могу понять, зачем кому-то это все было нужно.

Отец всю свою жизнь посвятил здоровью детей. Врагов у него не было. Совершенно.

— Не думаю, что причина в вашем отце, доктор Пилгрим, — сказала Дана. — Думаю, она связана с тем, что хранилось в этой папке и что было известно вашему отцу. Так или иначе, это что-то уничтожено.

Эмили Пилгрим подняла взгляд и поглядела на них через стол.

— Простите меня, одну минуточку. — Она нажала кнопку двусторонней связи. — Ты не могла бы зайти ко мне, Мишель?

Через секунду в дверь постучали, и в кабинет просунулась голова маленькой брюнетки. Пилгрим представила женщину Дане и Логану. Эта сотрудница модернизировала компьютерную систему клиники и обновляла информацию.

— Ты уже ввела в систему все отцовские карты, Мишель?

— Простите меня, доктор Пилгрим, но я весь месяц была завалена счетами. Компьютер почему-то барахлил, и каждый счет приходилось проверять вручную. — Эмили Пилгрим досадливо потерла затылок. — Простите, доктор Пилгрим. Я могу продолжить работу сегодня же, прямо с утра.

Пилгрим перестала тереть затылок и подняла глаза.

— Продолжить?

61

Он вытянул сцепленные пальцы и сжал их так, что побелели кончики. Мейерс ждал в личном своем кабинете, и звучавший внутри голос все не умолкал. Эта чертова негритянка наотрез отказывалась сообщить, куда она увезла Элизабет, и какое бы наказание для нее ни придумывал Мейерс, он знал, что любое из них ни к чему не приведет. Ничего поделать с ней он не мог. У него были связаны руки. Кармен Дюпри послала его к черту. Вот вам и вся благодарность.

Он попал в переплет. Он принял все меры предосторожности, чтобы никто из обслуги, за исключением Питера Бутера, не узнал об измене Элизабет. Когда Элизабет исчезла, он сообщил охранникам, что у нее, очевидно, нервный срыв — видимо, напряженная общественная жизнь оказалась ей не по силам — и что он беспокоится, не захочет ли она что-нибудь с собой сделать. Он попросил срочно разыскать ее, но шума не поднимать — не дай бог, прознают официальные лица или пресса. Все это было сутки назад.

Он опять сцепил руки и стал крутить большими пальцами.

Она ослушалась. Намеренно выказала неповиновение. Унизила тебя.

Он закрыл глаза. Руки его тряслись. Чего он только не делал, на какие жертвы не шел, желая, чтобы она повзрослела! Разве он нарушал данное ей слово? Разве не учил всему, что нужно знать женщине? Не дал ей все, о чем только можно мечтать? Он вскочил, вдруг поняв, что не в силах усидеть на месте, и, сжав кулаки, стал бегать взад-вперед по комнате. Мало у него волнений? Мало обязанностей, ответственности? Ему надо эту чертову кампанию проводить, а вместо этого его охрана рыскает по городу, разыскивая его жену! Его собственную жену! Кукла чертова! Но будь он проклят, если отпустит ее на все четыре стороны! Будь он проклят, если позволит разбазарить, развеять в прах все, что он создал с таким трудом! Будь он проклят, если он уступит другому, позволив наслаждаться плодами его усилий!

Раздался стук в дверь. Мейерс перестал метаться по комнате. В кабинет вошел охранник:

— Она здесь, сенатор. Миссис Мейерс здесь.

Мейерс перевел дух.

— Где вы ее нашли? — Голос его дрожал.

— Не мы ее нашли. Она сама вернулась. Вошла через парадную дверь несколько минут назад.

Мейерс взглянул на портрет Элизабет над камином. Разумеется, вернулась. Куда же еще ей было идти? Что еще ей было делать? Послонялась, побродила без толку по городу, переночевала разок-другой в отеле, а потом поняла, что ей без него не обойтись. Пришлось вернуться. Он опасался самоубийства — последней ее попытки поступить ему наперекор, назло, но он знал, что этого она не сделает. Не сейчас же, когда она беременна.

— Пришлите ее сюда. — И отвернувшись от охранника, он направился к креслу.

— Сэр?

Он остановился, с досадой оглянулся.

— Я сказал, пришлите ее сюда!

Охранник кашлянул:

— Миссис Мейерс в вашем кабинете, сэр. Она сказала, что будет ждать вас там.

Мейерс вскинул голову, будто не расслышал. «Сказала, что будет ждать вас там». Тупая боль в висках словно взорвалась и охватила лоб, в глаза будто вонзили острые кинжалы.

— Пошел вон отсюда! — приказал он.

Когда дверь открылась, Элизабет Адамс не пошевельнулась. Пробили дедовские часы в углу, словно возвещая о прибытии Роберта Мейерса. Вид ее, сидящей в его кресле, заставил его остановиться в дверях. Его кресло. Ей было известно, что он поставил его у письменного стола как раз напротив двух других горчичного цвета кресел, разделенных стеклянным кофейным столиком. Именно так и такого рода кресла располагались в Овальном кабинете Джона Кеннеди. Он закрыл за собой дверь и спокойно подошел к камину из необработанного камня.

— Что мы должны обсудить с тобой, Элизабет, это ответную меру. — Он говорил, обращаясь к толстому зеркальному стеклу окна. — Мы должны решить, какова будет адекватная мера наказания. Я так понимаю, что ты меня испытываешь… Испытываешь мое терпение. Что так ты хочешь привлечь к себе мое внимание. Хочешь, чтобы я тебя наказал. — Он замолчал и повернулся к ней. — Так что же послужит тебе наказанием, Элизабет? Чего лишить тебя?

— Жизни, — негромко сказала она.

Он метнулся вперед, сбив с кофейного столика вазу с только что срезанными цветами, и обеими руками схватился за кресло. Его искаженное лицо придвинулось совсем близко к ее лицу, но голоса он не повысил, сказав почти шепотом:

— Не думай, что это не приходило мне в голову! Не думай, что именно это я не собирался сделать!

— Как сделал это с Джеймсом Хиллом.

Он улыбнулся.

— Да, как сделал это с Джеймсом Хиллом.

— Но разница в том, Роберт, что нельзя лишить жизни уже мертвую.

Он засмеялся сначала тихо, лишь дернулся в коротком смешке, но смех все нарастал, пока Мейерс не повалился в одно из кресел. Он схватился за голову, потер себе лицо.

— Ты что, сама не понимаешь, как это смешно? Как мелодраматично это прозвучало? Я должен тебя пожалеть, растрогаться, да? — Он опять встал и, оглядевшись, широким жестом обвел комнату. — Ты живешь в доме, роскошнее которого не придумаешь! В твоем распоряжении целый штат прислуги, которая только и ждет твоих приказаний!

— Ты выстроил тюрьму и нанял охранников следить за мной.

— Серьезно? Ты где только не побывала, изъездила чуть ли не весь мир, водила знакомство со знаменитостями, носила самую дорогую одежду, ела деликатесы из деликатесов! — Нависнув над ней, он тряс ручки ее кресла. — Разве не я дал тебе все, о чем ты могла только мечтать, и даже больше? Чего тебе было надо, Элизабет? Жить в Грин-Лейк, в этой развалюхе с видом на задворки? Кто стал моим соперником? Нищий профессор в занюханной юридической школе?

— Тебе никогда не стать таким, как Джеймс Хилл! — сказала она.

Его опять начал разбирать смех.

— Хватит, Элизабет! Пора прекратить эту нелепость, положить конец этому безумию!

— Рада, что и вы так считаете, сенатор!

Обернулся Мейерс не сразу. Взгляд его еще несколько секунд был прикован к жене. Медленно он отпустил кресло, выпрямился, губы его сморщились в еле заметной тонкой улыбке, словно он увидел что-то, крайне ему приятное.

— Так вот, оказывается, в чем дело! — все еще не оборачиваясь, сказал он жене и взмахнул рукой. — Вот чем объясняется эта таинственная настойчивость, желание непременно вызвать меня в этот кабинет и то, как нахально расселась ты здесь на моем месте! — Он повернулся, широко распахнул руки. — Добро пожаловать, мисс Хилл! Не помню, правда, чтоб я вас приглашал, но чувствуйте себя как дома! И пусть вас не смущает обстановка.