Пеллико С. Мои темницы. Штильгебауер Э. Пурпур. Ситон-Мерримен Г. В бархатных когтях - Сильвио Пеллико

Нежно блуждал его взгляд по поверхности озера, по холмам, останавливаясь на высоких горах на юге, где на крутой скале гнездится орел, а по отвесным крутизнам карабкаются серны и пастухи.

— Вы зовете меня, зовете! — сорвалось вдруг с его губ. — Зачем же зовете вы меня теперь, вы, чистые высоты, возвышающиеся над плоскостью городов, над всеми людьми и надо мной самим.

Взгляд его могучей фантазии пронизывал даль и темноту, и вдруг перед его взорами восстал горный хребет, густо усаженный первобытными соснами, который он столько раз проезжал в детстве на своем пони. Он как будто манил его к себе, соблазнял голосами, доступными лишь внутреннему слуху.

Печально взглянул Альфред на Лаубельфинген.

— Не верю, не верю, — зарыдал он. — Имя погасло, исчезло. Мой розовый сад и павлины, которые ей не понравились, «Лебедь», над которым она смеялась, розы, аромат которых ее раздражал… Не верю, не верю… Горы моей юности Гогенарбург, резиденция моих прадедов, озеро в глубине их… Там… и тут!

И он показал рукою к северу, где находился Кронбург, столица его страны, в которой он только страдал и боролся.

Тихо покачал он головою.

Еще раз посмотрел он на Лаубельфингенское озеро и на замок князя Филиппа, где лежали в грезах обе невесты, спасительный остров, созданный его фантазией, родина белой голубки и серебристого фазана.

Не людям, карликам равнин, не обывателям Кронбурга, приветствовавшим сегодня его криками только потому, что он, подобно другим, решил вступить в брак, не им понять его. Царство его не от мира сего!

Он почувствовал, как в нем появилось что-то сильное, его духовный взор увидал нечто такое, что он до сего времени не замечал и что заметил впервые только в эту чудную осеннюю ночь, стоя один-одинешенек у окна замка Турм.

Это празднество и эта ночь показались ему прощанием со своим прошлым.

Почему? — он этого не знал и сам.

На востоке занимался уже день, когда он лег в постель.

XXI

На следующий день кронпринц возвратился к своему отцу. Король спешно готовился к свадебным торжествам; эта свадьба была давнишним сердечным желанием его сына.

Бедность князя Филиппа и затруднения, которые создавало кронбургскому двору министерство Бауманна фон Брандта, затянули это дело, и молодому жениху могло наскучить бесконечное ожидание. Матильда прощалась со своим прежним любимым отечеством, с голубым Лаубельфингенским озером и горами, с домом и любимой своей лошадью Эмиром, с крестьянскими хижинами, в которых она любила отдыхать, со своей сестрой — отрадой ее короткой молодости.

Осенние туманы уже клубились на вершинах и на равнинах, когда она в сопровождении небольшой свиты села в герцогский вагон на маленькой станции Лаубельфинген. Поезд должен был доставить ее до границы герцогства, где ее уже ждал придворный поезд ее будущего тестя. Она должна была выйти в большом городе, лежавшем в низовье богатой реки и превосходящем Кронбург как по величине, так и по своему значению. Ей предстояло осчастливить могущественный народ, живущий на огромном пространстве.

Как-то тяжело было у нее на душе, как у человека, который из мягкой тени темно-зеленого леса вдруг попадает на ярко освещенную солнцем улицу.

Князь Филипп и графиня Шанцинг сопровождали ее. Она потребовала этого, так как это облегчало ей расставание с родиной. Адельгейда осталась дома. Никто не решался предложить герцогу отпустить невесту хотя бы на короткое время — пока не кончатся свадебные торжества ее сестры. Как и прежде, в Лаубельфингене то и дело, днем и ночью, появлялись придворные лакеи с какими-нибудь поручениями от герцога.

Пока поезд не тронулся, Матильда стояла на перроне станции Лаубельфингена. Отсюда открывался дивный вид на голубое озеро и горы, на замок Турм и на уединенный остров, к берегам которого ее челнок беззвучно причалил однажды ночью. Она любила кронпринца, брак с ним — был ее горячим желанием, и однако… при расставании с этой тихой долиной, которую романтический герцог в это, теперь уже прошедшее, время превратил в какую-то сказочную страну, у нее невольно сжалось сердце.

«Когда, как и в каком настроении увижу я вас опять? — пронеслось у нее в голове. — Залы Турма, павлины, остров, пароход — когда я увижу опять все это?»

Наконец она оторвалась от этой картины и страстно, порывисто обняла Адельгейду.

— Желаю тебе высшего счастья на земле, — сказала она. — Заставь его понимать себя, слышишь!? Он заслуживает, чтобы его поняли. Я почти завидую тебе.

— Я желаю тебе, Матильда, королевской короны. Будь счастлива.

Едва могли оторваться друг от друга обе сестры.

Князя Филиппа не было.

Обер-кондуктор уже два раза спрашивал, можно ли ехать, чтобы не опоздать с прибытием на границу.

Поезд тронулся. Матильда долго смотрела из окна вагона. Адельгейда махала ей платком. Ей было досадно, что упрямство герцога лишало ее возможности присутствовать на блестящей свадьбе сестры.

Свою свадьбу Альфред назначил в половине октября, в тот самый день, когда вступили в брак его отец и дед.

В Кронбурге он простился с Матильдой. Он приехал на вокзал в сопровождении своего адъютанта Ласфельда и поднес своей собеседнице на розовом острове букет голубых незабудок.

— Дети твоей родины, Матильда, — сказал он каким-то странным, дрожащим голосом, — говорят тебе последнее прости!

И с внезапно нахлынувшим чувством он тихо поцеловал ее в высокий лоб. Словно дыхание ветерка скользнул этот поцелуй по Матильде, словно лунный свет, дрожащий на волнах Лаубельфингенского озера.

— Не забывай, Матильда, о горном орле, — тихо прибавил он.

— А ты не забывай голубки на равнине, — отвечала она.

Матильда вошла в вагон. Альфред сам дал знак к отправлению поезда.

У него было такое чувство, как будто он сам отрезал острым ножом кусок собственного тела, как будто он сам отделил от себя нечто такое, что как бы срослось с ним. Долго смотрел он с огромного кронбургского вокзала вслед удаляющемуся поезду. Затем он сел в сопровождении Ласфельда в придворный вагон и вернулся в Кронбург.

В этот день, когда он простился с Матильдой, никто не мог его видеть. Галлерер, придворные чины, начальник кабинета, даже мастеровые, заканчивавшие отделку апартаментов будущей герцогини, даже художник, заканчивавший мраморный бюст, все они напрасно ждали его аудиенции.

Альфред сначала заперся в зимнем саду и тихо плакал. Самых лучших из его пальм не было. Со времени празднества в Турме они все еще стояли в прачечной замка. Ему стоило большого труда решиться послать их туда. Этим он как бы принес жертву Адельгейде. А между тем его невеста не сказала ему ни слова благодарности за то, что он превратил парк замка в тропический лес. А вот Матильда крепко стиснула его руку и громко выражала свой восторг.

Ему не хотелось оставаться в разгромленном зимнем саду, где родилась его царственная мечта возле маэстро и Монтебелло, которая так быстро и грубо разрушилась. Челнок с лебедем стоял у его ног. Целое лето никто не пользовался им.

В стеклянном зале был душный спертый воздух. Зимний сад теперь уже не нравился ему. Уже несколько недель не зажигалось здесь солнце. От искусственного озера несло плесенью, гнилью. Розы и лотосы его мечтательных затей завяли; пока он был в отсутствии, его зимний сад был, очевидно, в полном пренебрежении, и водяные растения, которые он так любил, мимо которых скользил в тихие ночи его челн-лебедь, понемногу начали загнивать.

Гнев охватил его. Он хотел было вызвать придворного садовника, указать ему на все упущения, объявить ему свою немилость и немедленно уволить его. Но потом он раздумал.

Ему стало страшно. Его голубка, Матильда, которая умела так хорошо понимать его чувства, с каждым часом удаляется от него все дальше и дальше! Миновали летние дни, в последний из них, самый яркий и незабвенный, огненными буквами воссияло имя Адельгейды. На равнину его жизни пал туман, закутавший и великолепное Лаубельфингенское озеро, и Турм с Островом роз. Прошло лето, ушло, пока следующая весна не ступит снова на зеленые холмы и не засыплет их цветами…

Весна после долгих зимних месяцев. Кто знает, что к тому времени будет с ним?

Альфред подошел к краю своего озера и попробовал вытащить из него завядшие листья лотоса и роз, но напрасно: их было слишком много, их стало слишком много за те месяцы, когда он не переступал порога своего зимнего сада. Много цветов погибло, много опало с тех пор, как он в гневе повернулся спиной к Кронбургу и напрасно умолял маэстро о возвращении. Но отмершие листья нельзя уже было вернуть к жизни, похороненные надежды нельзя воскресить, заглушенные желания нельзя оживить.