Знак неравенства - Наталия Терентьева

Денис чувствовал себя ужасно. Лишь бы Оксанка ничего не поняла — про эту самую жалость в первую очередь… Он залез на табурет в ванной. Где-то здесь должен быть тот журнал, он его в прошлый раз засунул за шкаф, кажется…

…Ведь она его на самом деле любит. Всю долгую и не очень веселую совместную жизнь. Вот такого, как он есть. И не бросает. Значит, все прощает. Борется за него, как может. И ради него старается. Ведь давно могла бы прогнать его, если бы не любила. Заменить мальчиком с тугими мышцами и животным желанием каждый день иметь женщину.

Да где же он, этот чертов журнал… неужели домработница нашла и переложила… А еще хуже — Оксанка, стыда не оберешься… Черный табурет с лакированными ножками пошатнулся, и Денис чуть не упал, стараясь подальше залезть рукой за подсвеченный шкафчик. Вот он, застрял в выемке.

Денис с облегчением слез с табурета, пнул его подальше от себя — почему-то его раздражал черный с золотом декор большой ванной комнаты, казался ему стилем похоронного бюро. Ампир не ампир… Какая разница, как назвать, если тошно становится…

Он сел на пол. В руках Денис держал вожделенный журнал: на каждой глянцевой страничке — по сладкой девочке, а то и по две, снятые хорошо, в мельчайших подробностях. Сейчас он откроет и увидит каждый волосок, каждую складочку… Девочки бесстыжие, гладенькие, сильно и красиво накрашенные, то в обнимку друг с другом, то в самых откровенных, отчаянных позах… Но перед глазами все стояла Оксана с хвостиком, с надеждой глядящая ему в глаза. Стояла и мешала ему. Потому что некстати думать сейчас, что во всем виноват только он, что все ее завихрения появились, потому что некуда больше спрятаться от одиночества, в котором виноват только он…

Денис бросил журнал на пол, достал из шкафа две баночки, досадливо вздохнул, прочитав названия, и взял трубку внутреннего телефона.

— Оксан, не спишь? Молодец… Вот тут пилюли… читаю: с сушеными семенниками козла… Это для меня? Ага, понял. А если три? Ну, ясно… — Денис заставил себя засмеяться. — А вот еще одна — с ядом… сейчас… шафрановой кобры! Это для тебя? Понял, не дурак. По две? Ладно. Ну, ты не спи…

Повесив трубку на стену, он насыпал себе в руку пилюли, с сомнением проглотил их, запив водой из-под крана, уселся поудобнее на полу и снова взял журнал.

— Да-а… Крейзи энд секси… Вот кто из нас, интересно, крейзи, а кто секси… — Он стал листать журнал. — Секси… секси… Это точно не я… Так, где тут у нас такая плохая черненькая девочка со сладкими, упругими ножками?

Вот она, эта девчонка с маленькой, круглой, неразвитой грудью… Безобразная картинка… Он еще не стал ее подробно рассматривать, оставил как раз для такого случая. Но почему-то сегодня вид натруженных, дряблых половых губ этой вроде совсем юной метиски, ее вывороченный влажный рот вызвали у него лишь отвращение.

Он достал из небольшого бара бутылку виски и стакан, плеснул себе на дно. Потом, поколебавшись, налил полстакана, выпил. И тут же вздрогнул от тихого стонущего звука. Через мгновение Денис понял — Оксанка включила буддийскую музыку для создания «атмосферы». Он взял со стены трубку.

— Слушай, выключи эту волынку, а?

— Тебе не нравится? По-моему, это стимулирует и расслабляет…

— Одновременно? Бред какой-то… И потом… Этот их азиатский музыкальный строй с восьмыми долями тона мы воспринимаем как фальшь.

— Кто «мы»?

— Европейцы, — вздохнул Денис и сам засмеялся.

— Вот именно. Просто восточная музыка стимулирует половую активность на уровне подкорки. Ты просто слушай, ни о чем не думай.

— Ага. Ну ладно. А ты что делаешь?

— Читаю.

— Нагорную проповедь?

— Нет, детектив. «Как я отравила мужа».

— Ясно. Я приду, Оксанка. Не спи.

Денис с трудом приспособил на рычаг трубку, которая никак не хотела держаться на месте, взял с полки горсть палочек для ушей, заткнул по три в каждое ухо, сел обратно на пол, закрыл глаза. Слышно, все равно слышно. Он постарался вслушаться в текущую, неостановимую, плачущую мелодию. Стал даже подпевать. Внезапно он почувствовал резкий сильный спазм. По пищеводу поднялся жгучий комок, пустой желудок изверг из себя полстакана виски вместе с нерастворившимися пилюлями.

Денис отбросил журнал, вытерся о ножное полотенце, висящее внизу у ванны. Переполз к черному биде, включил воду и сунул голову в фонтанчик. «Генитально-подмывальный фонтан», — сочинил он на ходу, но в кои веки раз от собственного остроумия ему не стало легче.

Она там ждет — маленькая, растерянная, вмиг теряющая все свое напускное чванство, когда никто ее не видит, уж он-то это знает. Сколько раз он смотрел на нее, уснувшую, не дождавшуюся его, и ему иногда хотелось взять ее на руки и покачать, побаюкать — уставшую, столько раз обманутую, несчастную и некрасивую во сне… И сейчас она опять ждет, а он валяется в собственной желчи, мордой в биде, пьет воду из подмывального фонтана и не может мобилизоваться, чтобы исполнись свой долг.

Денис откинулся назад, прислонился к стене. В огромном зеркале напротив он увидел себя. Выдернув из ушей палочки, торчавшие как антенны инопланетянина, он с тоской стал смотреть на свое скрюченное отражение в затемненной зеркальной стене, подпевая заунывной мелодии:

— И-и-и-им-па-а-те-е-е… — Обессиленный, он все же стал делать характерные индийские танцевальные движения руками, вытянув вперед указательные пальцы. — И-и-и-им-па-а-а-а…

Нащупав за спиной у себя круглую клавишу, Денис выключил верхний свет, лег на ковер с высоким ворсом, сдернул большое полотенце, свисавшее почти до полу, небрежно свернул его и положил под голову. От холодной воды, пахнущей лимоном и дезинфекцией, стало чуть легче. И все равно… Он мучительно вздохнул и закрыл глаза.

Музыка мешала. Разрастаясь, проникала не только в подкорку, но в каждую клеточку его тела, тянула, стонала, перекручивала его и без того измученные внутренности. Музыка предков. Значит, и тысячу, и десять тысяч лет назад все было так же и оставалось только стенать и раскачиваться от боли. От боли, которая везде, во всем — в голове, в животе, в груди…

Денис навернул на голову огромное полотенце, на котором лежал. Ну вот, слава богу, чуть тише.

— О господи… — Собственный голос прозвучал громко и гулко. Если бы он мог, как Оксана, чесать наизусть молитвы с непонятными, бессмысленными словами, он бы так сейчас и сделал, пока не прошла бы эта боль, вдруг тупо навалившаяся ему на грудину. Выпить, что ли, капель каких… Денис перевернулся на правый бок, чтобы не давило сердце, и незаметно провалился в сон.

Она пришла сразу. Стояла, опустив руки, в широком коричневом плаще с большими пластмассовыми пуговицами и смотрела на него, чуть улыбаясь. Денис никак не мог посмотреть, что же там у нее, под плащом. Хотя и знал все наизусть. «Сними, пожалуйста, свой плащ или хотя бы расстегни», — попросил он. Она покачала головой и чуть повернулась.