Ночи Калигулы. Восхождение к власти - Ирина Звонок-Сантандер

Неожиданно задвигался мозаичный пол под пирующими, задвигались стены. Надрывно задрожал горный хрусталь, вставленный в окна триклиния. Зазвенели блюда и кувшины, ударяясь друг о дружку. За окном раздался сильный грохот, похожий на тот, который испугал жителей Родоса, когда в гавани острова свалился прославленный колосс.

— Землетрясение! — истошно завопил Тит Цезоний. И, не спрашивая позволения цезаря, бросился к выходу.

Завизжали матроны, подхватывая длинные туники. Суетливо бегали рабы. Испуганно полез под низкий стол всадник Марк Теренций, за ногу стаскивая с ложа зазевавшегося сына. Император застыл с открытым ртом, из которого свисала недожеванная улитка.

И сразу все стихло. Побледневшие гости потерянно бродили между сдвинутыми ложами и опрокинутыми столиками. Рабы поспешно собирали битую посуду и упавшие на пол объедки.

В триклиний, оттолкнув охрану, вбежали два центуриона. Бледно-серая пыль припорошила их обветренные лица.

— Обрушился маяк! — кричали они, подбегая к ложу императора.

Тиберий молчал, уставившись выпученными глазами в потолок.

— Цезарь? — центурион Децим Кастр осторожно дотронулся до запястья императора. Рука цезаря обвисла, словно плеть, но он по-прежнему не шевелился.

Гости переглянулись в изумлении и подошли поближе. Калигула, взъерошенный и покрасневший, бросился к Тиберию. Коснулся ладонью узловатой сморщенной шеи и ощутил слабое биение синеватой жилки.

— Он ещё жив… — глухо пробормотал Калигула, оглядывая толпу, обступившую его и Тиберия.

— Слава Юпитеру! — выкрикнул Марк Теренций, поднимая к потолку длинные руки.

— Дедушка! — жалко скривившись, захныкал Тиберий Гемелл.

Калигула выпрямился.

— Отнесите императора в опочивальню и позовите лекаря, — распорядился он. И мельком взглянул на Гемелла: достаточно ли заметна разница между растерянностью цезарева любимца и уверенностью самого Калигулы?!

Гай облегчённо вздохнул, заметив, что рабы повиновались ему, а патриции восприняли его распоряжение, как должное и разумное.

— Ежели кто хочет покинуть остров — может идти к пристани, — поразмыслив немного, добавил он. — Кто желает остаться — пусть подождёт в саду вестей о здоровье Тиберия Цезаря.

Переговариваясь вполголоса, приглашённые вышли из триклиния. Рабы уложили на носилки больного императора и уволокли его.

— Макрон, подойди ко мне, — окликнул Калигула префекта претория, последним покидавшего триклиний.

— Что прикажешь, Гай Цезарь? — Макрон склонился перед Калигулой, выжидающе скосив на него темно-карий пытливый глаз. Гай заметил, как напряжённо двигались желваки под оливково-жёлтой, пористой кожей лица.

Гай оглянулся по сторонам. Никого, кроме них, не было в пустом помещении. Осколки тарелок скрипели под ногами. Косо болтались парчовые покрывала на покинутых ложах. Калигула притянул к себе Макрона.

— В последнем завещании Тиберий назначил меня наследником, — хрипло прошептал он, не переставая оглядываться. — Сейчас ему самое время умереть…

Калигула не договорил, испуганно замолчал. Невий Серторий Макрон ободряюще сжал ему руку.

— Завтра вечером… — едва слышно произнёс он, избегая глядеть в зеленые глаза Калигулы.

Липкой, потной, нервно дрожащей показалась префекту претория рука Гая Цезаря. И его собственная ладонь была такой же.

Неаполитанские патриции не покидали Капри. Предпочитали спать на скамейках в саду, в полутёмных переходах здания, или в узких, душных кубикулах рабов. Лишь бы не пропустить последний вздох императора Тиберия!

Они не знали, кого приветствовать: Тиберия Гемелла, любимца умирающего императора, или Гая Цезаря Калигулу, сына Германика и потому — любимца плебеев. И, на всякий случай, кланялись обоим. А заодно — и горделивому, неприступному Макрону, который отвечал на поклоны лишь небрежным наклоном головы. В ближайшие дни все должно решиться! А пока на Капри, зачарованном острове посреди пастельной синевы моря, царила неопределённость.

Гай Калигула и Тиберий Гемелл терпеливо сидели у постели умирающего. Харикл осторожно поднял голову императора и влил ему в рот несколько капель травяного отвара. Тиберий не пошевелился. Не дёрнулся на шее угловатый кадык, по движению которого можно определить: сглотнул больной лекарство или нет. Харикл уронил серебрянную ложечку и затрясся в беззвучных рыданиях. Калигула удовлетворённо отметил отчаяние лекаря. «Надежды нет. Уже скоро!..» — понял он.

Гемелл непрестанно гладил морщинистую руку Тиберия.

— Дедушка, не умирай! — плакал он, размазывая по щекам слезы. И вытирал мокрое лицо претекстой — одеждой несовершеннолетнего.

Калигула тронул за руку двоюродного братца:

— Ты устал, Гемелл? Иди, отдохни, — старательно изображая сочувствие, посоветовал он.

Тиберий Гемелл доверчиво посмотрел на Калигулу.

— Хорошо, я пойду, — тихо согласился он.

И вышел из опочивальни, напоследок взглянув на безжизненно лежащего Тиберия. Длинная узкая спина юноши сгорбилась, поникшие плечи мелко вздрагивали. Тиберий Гемелл не знал отца, не помнил матери. Никого у него не было, кроме старого императора.

Калигула провёл Гемелла угрюмым взглядом и снова всмотрелся в бледное лицо умирающего.

Неожиданно морщинистые веки Тиберия слабо вздрогнули.

— Кто здесь? — конвульсивно хватая ладонями воздух, спросил он.

— Это я, Гай Цезарь, — склонившись к лицу Тиберия, прошептал Калигула.

— Правда ли, что упал маяк? — обеспокоенно тревожился старец, тряся дряблым подбородком.

— Да, — подтвердил Гай. — Он рухнул при землетрясении. Каменные глыбы придавили насмерть троих преторианцев. Ещё пятырых — искалечили…

— Слишком много дурных предзнаменований, — обречённо шепнул Тиберий и смолк.

Час спустя он снова пошевелился.

— Какой нынче день? — прохрипел едва разборчиво.

— Мартовские иды, — поспешно ответил Калигула.

— Плохой день, — горестно всхлипнул Тиберий. — Ровно восемьдесят лет назад божественный Гай Юлий Цезарь был убит в Сенатской курии.

— Восемьдесят один, — машинально поправил Калигула.

— Какая разница? — жёлчно усмехнулся Тиберий. Гаю захотелось придавить старика, который даже помереть не мог без издевательств. Но рядом бродили рабы, переставляя то склянки с лекарством, то горшок с нечистотами. А в углу опочивальни жалко всхлипывал старый Антигон, с молодости служивший Тиберию.

— Где Гемелл? — император попытался приподняться и повернуть голову.

Калигула мстительно ухмыльнулся.

— Гемелл пошёл спать. Ему надоело сидеть здесь со вчерашнего дня, — прошептал он, наклоняясь к Тиберию пониже, чтобы никто, кроме императора не услышал этих слов.

Тиберий изумлённо выпучил глаза. Прохрипел нечто невразумительное и повалился на подушки. Слюна вытекла из правого уголка рта. Осталось навеки непонятным, кого именно хотел обругать Тиберий: Гемелла, который не пожелал бодрствовать около умирающего деда, или нагло ухмыляющегося Калигулу.

Гай подождал немного. Тиберий не шевелился. Прошло четыре часа — нудных, монотонных, длинных, как акведук Агриппы. Калигула задремал, положив рыжую голову на постель Тиберия.

Когда Гай проснулся — занимался рассвет нового дня. Спали на полу прислужники Тиберия, свернувшись по-кошачьи и подложив под щеку сложенные вместе ладони. Все так же всхлипывал в углу Антигон.

Калигула боязливо дотронулся до рук Тиберия. Они оказались холодными. Прыщавое лицо старика покрылось за ночь странными пятнами — синевато-лиловыми, похожими на следы побоев недельной давности. Гай схватился за сердце, которое вдруг неистово забилось.

— Антигон, — хрипло позвал он. — Найди префекта претория, Макрона, и попроси его прийти сюда.

Антигон послушно вышел. В длинном пустом коридоре ещё долго раздавалось эхо его жалобных причитаний.

Макрон вступил в опочивальню на цыпочках, стараясь не стучать деревянными подошвами сандалий. Осторожно приблизился к постели императора и пристально посмотрел на бледное иссохшее лицо с костлявым носом, на жидкие белые прядки, разметавшиеся по красной парче подушек.

Калигула повис на руке префекта.

— Кажется, император мёртв, — содрогаясь от страха и радости, прошептал он.

Макрон медленно провёл ладонью у лица Тиберия, не касаясь кожи. Задержал руку у носа и приоткрытого рта.

— Я не чувствую дыхания. Даже слабого, — ответил он, поворачивая к Калигуле озабоченное лицо.

— Неужели конец? — Калигула задыхался от волнения. — И он умер сам! Нам не пришлось ничего делать!

Макрон крепко сжал руку Гая, заставляя его молчать.

— Пришла наша очередь. Теперь нужно действовать быстро и решительно! — спокойно и убедительно прозвучал отрезвляющий голос префекта претория. И Калигула, поддавшись влиянию несгибаемого солдата, выравнялся и усмехнулся непередаваемой, великолепной улыбкой превосходства.