Весь Кен Фоллетт в одном томе - Кен Фоллетт

и черные волосы девочка, вероятно, унаследовала от матери-итальянки. У их общей дочери скорее всего были бы зеленые глаза, как у всех Суконщиков. Мысль о том, чтобы оставить все и принять дочь чужой женщины, сначала напугала, но, увидев Лоллу, Керис размякла.

Конечно, в монастыре она ни с кем не могла об этом поговорить. Мать Сесилия скажет, что нужно хранить обеты; Мэр будет умолять остаться. И Керис мучилась ночами в одиночестве. Ссора из-за Вулфрика привела ее в отчаяние. Когда зодчий ушел, она заперлась в аптеке и разрыдалась. Почему все так сложно? Ведь хотела всего-навсего сделать то, что нужно. И пока Фитцджеральд-старший был и Тенче, открылась Медж Ткачихе. Через два дня после отъезда Мерфина Ткачиха рано утром пришла в госпиталь. Керис и Мэр делали обход.

— Мне тревожно за Марка.

Мэр повернулась к Керис:

— Я ходила к нему вчера. Он вернулся из Малкомба в жару и с расстройством желудка. Я тебе не говорила, мне показалось, это не серьезно.

— Он уже кашляет кровью, — продолжила Медж.

— Иду, — ответила сестра-келарь.

Ткачи — старые друзья, и ей хотелось самой осмотреть Марка. Целительница взяла сумку с основными лекарствами и вышла с Медж. Трое сыновей Ткача беспокойно слонялись по столовой. Медж отвела монахиню в спальню, где стоял скверный запах, но врачевательница привыкла к больным — пот, рвота, испражнения. Взмокший Марк лежал на соломенном матраце. Его огромный живот торчал, будто он собрался рожать. У постели дежурила дочь Дора. Керис встала на колени около больного и спросила:

— Как ты себя чувствуешь?

— Отвратительно, — хрипло ответил тот. — Можно попить?

Дора передала монахине кружку с вином, и та поднесла ее к губам Марка. Было странно видеть беспомощным такого большого человека, как если бы дуб, известный тебе с детства, повалила молния. Приложила руку ко лбу. Горячий: ничего удивительного, что у Ткача жажда.

— Давайте ему как можно больше пить, — распорядилась целительница. — Лучше разбавленное пиво, чем вино.

Она не стала говорить Медж, что болезнь Марка привела ее в недоумение и обеспокоила. Жар и желудочное расстройство — обычное дело, но кашель с кровью — очень плохой признак. Врачевательница достала из сумки флакон с розовой водой, смочила ею небольшую тряпочку и протерла Ткачу лицо и шею. Больной тут же успокоился: вода охладила его, а аромат перебил дурной запах.

— Я дам тебе это, — кивнула монахиня на розовую воду. — Ею пользуются при воспалении мозга. Жар — высокая температура и влага, а роза — сухость и прохлада, так говорят монахи. Но как бы там ни было, она несколько облегчит его состояние.

— Спасибо.

Но Керис не знала лекарства от кашля с кровью. Врачи-монахи сказали бы, что все от избытка крови, и прописали кровопускание, но это средство они назначали практически ото всего, и Керис в него не верила. Протирая Марку горло, заметила на шее и груди темно-красную сыпь, о чем не говорила Медж. Такого здесь еще никто не видел, и целительница растерялась, но сделала все, чтобы Ткачиха ничего не заметила.

— Пойдем за розовой водой.

Когда женщины возвращались в госпиталь, вставало солнце.

— Ты очень добра к нам. Пока ты не занялась сукноделием, мы были самыми бедными в городе.

— Дело расцвело благодаря вашим усилиям.

Медж кивнула. Она-то знала, чего Керис это стоило.

— И все-таки без тебя ничего бы не было.

Целительница внезапно решила провести Ткачиху через аркаду в аптеку, где можно поговорить. Обычно мирянам не разрешалось проходить сюда, но существовали исключения, а Керис теперь занимала достаточно высокую должность, чтобы решать, когда можно нарушить правила. В маленькой, тесной комнатке врачевательница налила в глиняную бутыль розовой воды, спросив Медж, умеет ли она с ней обращаться, а затем посвятила в тайну:

— Я думаю снять обет.

Та кивнула, вовсе не удивившись.

— Все судачат, что ты сделаешь.

Монахиню потрясло, что горожане разгадали ее мысли.

— Откуда они все знают?

— Не нужно быть ясновидящим. Ты поступила в монастырь, только чтобы избежать казни. С учетом всех твоих заслуг приговор могут отменить. Вы с Мерфином любили и подходили друг другу. Он вернулся. По крайней мере ты не можешь не думать об этом.

— Я просто не знаю, как это — быть чьей-то женой.

Медж пожала плечами:

— Я же живу. Мы с Марком вместе ведем дело. Кроме того, мне еще нужно заниматься домашним хозяйством, чего требуют все мужья, но это не так уж трудно, особенно когда есть деньги на прислугу. И дети все равно больше на женщине. Но я справляюсь, и ты справишься.

— Говоришь без особого восторга.

Медж улыбнулась:

— Полагаю, про светлые стороны тебе уже все известно. Когда тебя любят, восхищаются, когда ты знаешь, что в мире есть человек, который всегда за тебя заступится, когда каждый вечер ложишься в постель с сильным, нежным и страстным мужчиной… Это, по-моему, счастье.

Ткачиха простыми словами нарисовала такую живую картину, что на Керис вдруг навалилась почти непереносимая тоска. Ей нестерпимо захотелось оставить холодный монастырь, где нет такой простой любви и нельзя прикоснуться к другому человеку. Если бы Мерфин сейчас зашел в аптеку, она бросилась бы ему на шею. Медж смотрела на нее с легкой улыбкой, словно читая ее мысли. Монахиня вспыхнула.

— Все нормально, я понимаю. — Ткачиха положила шесть серебряных пенни на скамейку и взяла бутыль. — Пойду-ка я домой, к мужу.