Спогади. Кінець 1917 – грудень 1918 - Павел Скоропадский

Казалось, что моя политика, ясна и для одних и для других, не только приемлема, но и желательна; Оказывается, что это было неясно. Почему, я спрашиваю себя, и не нахожу ответа. Может быть, внутренняя политика виновата. С этим я отчасти согласен. И роль помещиков в вопросе о вознаграждении за убытки, и не всегда подходящие на местах деятели, и, наконец, военная немецкая оккупация сильно раздражила народ, в частности и меня. Об этом мне придется позднее говорить подробно. Скажу пока лишь Одно: наши помещики стояли на точке зрения возвращения к старому. Они хотели не только до копейки получить за все, что было у них взято или уничтожено во время аграрных беспорядков, но, к сожалению, бывали и нередко случаи, когда они суммы своих убытков сильно преувеличивали. Пока власть правительственная не была еще налажена, помещики этим пользовались и всякими неправедными путями выколачивали деньгу из крестьян. Потом, по мере усиления власти правительства, эти факты прекратились.

Особенно в первое время на местах встречались люди, стоящие во главе уездов, совсем не подходящие. Помню, был в Сквирском уезде даже какой-то карательный отряд, который отчаянно бесчинствовал. Дошло дело до драки. Несколько офицеров были зверски убиты, причем отряд этот называл себя гетманским и собирал деньги с крестьян на гетманский паек. Когда я об этом узнал, было снаряжено следствие и виновные отданы под суд, но факт фактом остается. Наконец, немцы, и особенно австрийцы, далеко не вели политику, способную привязать к себе жителей Украины. Я неоднократно говорил с генералом Греннером и просил его совместно выработать систему, при которой немецкие войска оставались бы в стороне от народонаселения, чтобы паши власти поставляли все необходимое немецкой армии. Конечно, это было трудно, так как у нас самих власть еще не была налажена.

Но с немцами дело еще шло, с австрийцами же дело не клеилось, так как там грабеж просто-напросто был узаконен, и всякие мои разговоры с австрийскими представителями ни к чему не вели. Взяточничество и обман были доведены там до колоссальных размеров. Все это было отвратительно, но дело в том, что, несмотря на все эти отдельные факты, народу жилось лучше в общем, нежели раньше и позже, так как все-таки была какая-то власть и намечался порядок. Всякий хозяин знал, что он может выйти на свое поле и что результат работ будет его; он знал, что никакие набеги на его дом разрешены не будут и т. д. И вот почему только бездомная голытьба участвовала в восстаниях Петлюры и Шинкаря, — У первого главную роль сыграли возвращающиеся после краха Австрии пленные, а села мало реагировали на его отчаянные призывы{204}. Не народ, с началом немецкой деорганизацни, поднял мятеж, народ хотел одного лишь спокойствия. Это было. дело украинских социалистических партий, — для которых рисовалась заманчивая картина захватить власть перед предполагающимся приходом Entente-ы. К этому их также подбивали галичане, которым важно было представить Entente-е не настоящую картину той Украины, которая действительно существует, т. е. имеющую резкую грань между галицийскою Украиной и пашей. На самом деле это две различных страны. Вся культура, религия, мировоззрение жителей совершенно у них иные. Галичане же хотели представить Entente-е картину якобы единой Украины, которая вся крайне враждебна к идее России, причем в этой Украине главнейшую роль играли бы сами галичане. Наш народ этого не захочет никогда. Что галичане так поступили, это логично. Они только выигрывали, что наши социалистические партии шли на это; это тоже понятно. Ни я, ни правительство не хотели крайнего социализма, в особенности нашего русского обеспочвенного, немедленно вырождающегося в буйный большевизм. Но почему украинские умеренные партии не понимали, что гибнет их заветная мечта, так как-даже федерация даст полную возможность развития украинского народа. Почему русские всех оттенков считали, что гетманская Украина может погибнуть, не задевая их, мне очень хотелось бы на это получить ответ. Обвинения в недемократичности — ложь. Один уже всеобщий избирательный закон в Сейм{205}, открытие которого должно было состоятся 15-го февраля 1919 г., опровергает это заявление.

Я увлекся. Возвращаюсь к работе шейного министерства в начале Гетманства.

Генерал Рогоза, как я говорил раньше, застал министерство в отвратительном состоянии, там совершенно не было в настоящем смысле военной организации. Какие-то молодые люди носили мундиры различных чинов и покроев, но были ли это военные и офицеры в частности, никому не было известно. Эта компания занималась больше политикой, нежели порученным им делом. Впервые же дни управления министерством Рогозой ему пришлось сменить начальника канцелярии, какого-то полковника, так как оказалось, что появляющиеся от времени до времени прокламации против нового правительства печатались в типографии военного министерства. Этими господами тогда был устроен какой-то сбор в здании военного министерства и провозглашалось… «Смерть Гетману'? при общем сочувствии всех этих маленьких Маратов. Каких трудов мне стоило, чтобы Рогоза от решил от должности командира Киевскою корпуса, который, может быть, был и почтенный генерал, но ровно ничего не делал и, несмотря на безобразия в Охочьем полку, ничего не предпринял для приведения его в порядок.

Несмотря на это, с первого же дня в военном министерстве пошла работа по созиданию армии. Разрабатывались программы школ, вырабатывались уставы новой воинской повинности, особенно дисциплинарный. С последним вышла неприятность: генерал Рогоза, желая быть либеральным, сам взялся разработать устав и внес туда много новшеств, которые дисциплинарную власть, в особенности младших начальников, низводили почти на нет. Конечно, все это было бы хорошо, если бы при этих условиях армия все же могла бы быть боеспособна и дисциплинирована, но, уже проученные опытом, мы знаем, что значит отнимать дисциплинарную власть от начальников. И я, и корпусные командиры, приглашенные мной для личного выяснения многих вопросов, решительно воспротивились этому. Старик обиделся, но подчинился. Вообще, я о генерале Рогозе всегда сохраню память как о хорошем человеке, но в революционное время создавать армию ему было не по плечу.

Дело все же шло. Мы решили, что к весне у нас должна была бы быть армия уже вполне подготовленная, и она была бы. В уставе по воинской повинности решено было сделать некоторые изменения в том смысле, чтобы главная тягота службы ложилась на имущественный класс. Мы считали, что это единственное средство обезопасить себя от большевизма. Хотя, по опыту Сердюцкой дивизии, этот способ комплектования новобранцев у нас в конце концов вряд ли принес бы существенную пользу, как это и оказалось впоследствии. Дело в том, что мало есть людей, в двадцать лет обладающих какой-нибудь собственностью, а если родители их состоятельны, то это еще не значит, что дети не подвергнутся заразе большевизма. По крайней мере, командиры полков Сердюцкой дивизии мне об этом говорили, указывая на целый ряд примеров. Помощниками у Рогозы был генерал Лигнау, о котором я говорил выше, п. генерал Корниенко по хозяйственной части. Этот генерал до сих пор для меня остался энигмой[70]. Работал ли он хорошо или нет, я ничего про него сказать не могу. Рогоза стоял за него горой. И хотя условия хозяйственной части были у нас очень тяжелы, все же я не так уж уверен, что у Корниенко не было злой воли при проведении некоторых мероприятий. Было ли это случайностью, падает ли вина на генерала Корниенко или нет, но факт тот, что, получивши уведомление, что Харьковский корпус не имеет оружия (я за этим следил лично), я неоднократно запрашивал сам у Корниенко, выслано ли оружие, и, наконец, получил лично от него уведомление, что оружие выслано. Потом оказалось, что оружие не посылалось. Наступили тяжелые времена, и я не успел выяснить всего этого.