Курсант Сенька - Дмитрий Ангор

Индия

Октябрь

1984 год

В Дели висел густой утренний туман. Индира Ганди по привычке поднялась с рассветом. Зеркало отразило лицо женщины, которая шестнадцать лет держала Индию в железных объятиях власти. Морщины на ее лице залегли еще глубже после «Голубой звезды» — операции в Золотом храме, которая расколола страну пополам.

— Мадам, завтрак подан, — прошептал слуга у порога, не смея переступить черту.

— Рам, передай охране — через полчаса выхожу. Устинов ждет интервью в саду.

В караульной комнате тем временем сикхские телохранители Беант Сингх и Сатвант Сингх обменялись взглядами. Беант служил девять лет — верой и правдой. Теперь его кулаки сжимались сами собой. В глазах плясал тот же огонь, что жег сердца тысяч сикхов после осквернения святыни.

— Брат, час пробил? — выдохнул он на панджаби.

— Пробил. За народ. За храм, — голос молодого Сатванта дрожал, как натянутая струна.

А в 9:15 утра Индира Ганди вышла из резиденции на Сафдарджанг-роуд. Ярко-оранжевое сари полыхало вызовом — цвет, который сикхи восприняли как плевок в лицо. Питер Устинов ожидал в саду, готовый к съемкам.

— Доброе утро, миссис Ганди, — поклонился британский актер и режиссер. — Начнем?

— Мистер Устинов, вчера в Ориссе я сказала странные слова — «Неважно, жива я или мертва — Индия будет жить вечно». Сама не знаю, откуда они взялись.

Дорожка которая вела к павильону казалась бесконечной. Беант Сингх замер у калитки, рука инстинктивно легла на кобуру. Премьер-министр приблизилась. Он сложил ладони в «намасте».

— Сардарджи, — кивнула она, используя почтительное обращение.

Но Беант выхватил револьвер и произвел три выстрела в упор. Оранжевое сари впитало кровь, как промокашка чернила. И Сатвант Сингх тут же полоснул очередью из автомата — тридцать пуль за секунды.

— Халистан зиндабад! — взревел Беант, вскидывая руки к небу.

Питер Устинов окаменел на месте — реальность рухнула, как декорации. Охранники ринулись к месту покушения, но поздно. Через минуты Беанта застрелили на месте, а Сатванта скрутили. А в больнице Всеиндийского института медицинских наук врачи боролись за жизнь премьер-министра. И в 14:20 битва была проиграна. Раджив Ганди прилетел из Западной Бенгалии с лицом цвета мела. Но перед журналистами он держался, как мог.

— Мать отдала жизнь за единство страны. Прошу всех граждан Индии — сохраняйте спокойствие. Не дайте ненависти растоптать то, за что она умерла, — однако слова повисли в воздухе — Индия уже горела в кипящей ярости.

К вечеру толпы индусов хлынули на улицы — кровь требовала крови сикхов. В Трилокпури торговец Гурдип Сингх спускал железные жалюзи своей лавки, когда до него донеслись приближающиеся крики.

— Убийцы! Предатели! Смерть сикхам!

— Папа, что случилось? — двенадцатилетний Манприт выглянул из-за прилавка, в глазах мальчишки плескался страх.

— Беги домой! Сейчас же! — Гурдип толкнул сына к черному ходу. Он знал — начинается то, от чего холодел его желудок последние месяцы.

Толпа хлынула на улицу с железными прутьями и канистрами бензина. Впереди орал местный активист Конгресса, размахивая руками, словно дирижер смерти.

— Они убили нашу мать! Индира-джи больше нет! Покажем этим псам, что значит поднять руку на Индию!

Дома сикхов вспыхивали один за другим. Мужчин забивали насмерть, женщин волочили в переулки. Полиция либо курила в сторонке, либо сама хватала дубинки.

А в доме Гурдипа семья заперлась в задней комнате. Симран прижимала к груди дочь, губы ее беззвучно шевелились.

— Вахегуру, защити нас. Вахегуру, дай нам дожить до рассвета.

— Мама, за что они нас ненавидят? — всхлипывала маленькая Харприт. — Мы же никого не убивали.

— Тише, дети. Все пройдет, — солгала мать, слушая, как топот сапог приближается к их двери.

Снаружи загрохотали удары, затем треснуло дерево. Гурдип выхватил кирпан — ритуальный нож сикхов — и загородил собой семью.

— Если меня убьют, запомните — я умер за вас. И запомните — не все индусы звери. Среди них есть наши братья.

Дверь взорвалась щепками, в проем хлынули люди с факелами, но их остановил крик.

— Стоять! Эта семья под моей защитой!

В дверях стоял их сосед-индус Ашок Шарма с тремя друзьями. В руках у них были лопаты и молотки.

— Ашок-джи… — выдохнул Гурдип, не веря глазам.

— Гурдип-бхай, ты мой брат. Кто тронет тебя, получит от меня, — твердо сказал Ашок, преграждая путь толпе.

— Сгинь, Ашок! — главарь погромщиков оскалился. — Или мы и тебя запишем в предатели!

— Попробуйте, — спокойно ответил Ашок. — Только знайте — завтра вы будете плевать себе в лицо за то, что творите сегодня. Индира Ганди боролась за единую Индию, а вы рвете ее на куски.

Толпа заколебалась, но потом отхлынула — искать жертв полегче. И эта резня бушевала три дня. Официально убили 2800 человек, но реальные цифры зашкаливали. Сикхские кварталы превратились в пепелища, тысячи семей остались под открытым небом. В крематории же Радж Гхат, где пылало тело Индиры Ганди, столпились миллионы. Дым поднимался к небу, смешиваясь с горем и яростью толпы. Раджив Ганди — теперь уже премьер-министр — произнес фразу, которая врежется в память поколений.

— Когда падает большое дерево, земля содрогается.

Слова повисли в воздухе, как приговор. Толпа поняла их по-своему — как благословение на месть. Но среди моря лиц мелькали и другие — те, кто видел правду — одна смерть породила тысячи.

А в стороне от бушующей толпы стоял старый сикх Джасвант Сингх. Погромы отняли у него двух сыновей. Слезы стекали по изборожденным морщинами щекам и терялись в седой бороде.

— Индира-джи… — прошептал он, глядя на дым. — Что же ты наделала? Что же мы все наделали…

Индия раскололась в тот день навсегда. Рана, вспоровшая душу страны, будет сочиться кровью десятилетиями — напоминая о том, как тонка грань между цивилизацией и зверством, между соседом и палачом.

* * *

Декабрь

1984 год

Зимний ветер выл в голых ветвях вязов, словно призрак прошлых войн, окружавших загородную резиденцию британских премьер-министров. Маргарет Тэтчер замерла у окна своего кабинета в Чекерс, наблюдая, как черный автомобиль медленно вползал по подъездной аллее, словно стальной зверь, несущий судьбу. Ее пальцы — эти пальцы, подписывавшие приказы и ломавшие карьеры, — нервно теребили жемчужную нить. Железная леди дрогнула.

— Премьер-министр, — секретарь просочился в кабинет, как тень, — господин Горбачев прибыл.

Тэтчер выпрямилась, будто солдат перед атакой. В зеркале отразилось лицо женщины,