Чудесное мгновение - Алим Пшемахович Кешоков

ветвях наливающиеся яблоки, мутно-лиловые сливы, сочные груши-лимонки. К вечеру улицы оживлялись, пыль, поднятая возвращающимся стадом, заволакивала солнце.

— Где-то сейчас наш Астемир? — вздыхала обычно в такой час старая нана и, кряхтя, подымалась, чтобы подоить свою любимицу — корову Рыжую.

И не только в доме Астемира садились за ужин без хозяина. Во многих домах замерла жизнь; не всякая хозяйка выходила к плетню, чтобы посудачить с соседкой.

Иногда в аул забредал чужой человек, и тогда женщины рассказывали про него друг дружке, что он чудом выскочил из горящего города — не то малознакомого Пятигорска, не то какого-то и совсем неведомого, а на Тереке не прекращаются бои. Поговаривали, что советская власть кончилась, началась другая власть. Какая именно — никто не мог толком объяснить. Но зато опять открывался простор для болтунов вроде Давлета или неугомонной Чачи.

Лю всегда казалось, что с приходом Чачи на дом падает какая-то большая тень, как будто громадная черная и злая птица махнула над крышей крылом. Теперь Чачу нередко сопровождала жена Бота, болтливая Данизат.

Как только усилились слухи о победе белых над красными, выяснилось то, чего прежде никто даже не подозревал: что Данизат женщина не простая, а из родовитой семьи, что сватался за нее богатый горский князь и кузнец Бот только хитростью умыкнул ее из родительского дома. А ведь все помнили, как недавно та же Данизат кричала на всех перекрестках, сколько род их из века в век терпел от князей, и требовала для себя и своего славного мужа-кузнеца долю из шардановского богатства.

Как-то Данизат, прежде чем постучаться к Думасаре, постучалась к вдове Дисе и без промедления начала рассказ: старые порядки восторжествовали, уже нет революции, и Диса с Рагимом должны подавать в шариатский суд на Эльдара и его сообщника Астемира — Сарыма определенно станет женою лавочника…

Нужно признаться, что эти посулы очень располагали Дису слушать вздор, который несла болтунья. Данизат говорила:

— Аллах свидетель, не могу больше терпеть медноголового холопа.

— Кого? — не поняла Диса.

— Мужа моего, кузнеца Бота.

— Да что ты говоришь, Данизат! Аллах покарает тебя.

— Он уже покарал меня, когда помог этому пшитлу овладеть мною. Может быть, к тебе, Диса, и к тебе, Сарыма, аллах отнесется милостивее, и бездельник, которого Бот обучает у себя в кузнице, не требуя никакой платы, этот парень Эльдар, этот большевик, не станет в вашей семье ни мужем, ни зятем… Ах, Диса, как же это ты так промахнулась с лавочником Рагимом!

Слыша эту горькую правду, Диса начинала нервно перебирать края своего платка, а Сарыма, у которой глаза наливались слезами, вскакивала и убегала.

Данизат же продолжала своим грубым голосом:

— Да! Не повезло мне. Я ведь из знатного рода и должна была стать женою князя, а стала женою кузнеца! Чета ли я ему? Вчера приходил из Нартана мой брат и сказал: «Вернись в родительский дом. Ты не пара Боту. Он тебя кормит мамалыгой, а мы мамалыгу варим для собак». Нет, не в силах я жить с медноголовым пшитлом. Опозорила я свой род! Кто не знает наших знаменитых родственников? Конокрада Жандара знали на берегах Кубани и Терека не меньше, чем Жираслана. А храбрейший Шабатуко, мой дядя, был женат на родственнице генерала… Случай помог кузнецу завладеть мною. Но если я терпела его при большевиках, теперь больше не буду…

— Так у тебя же сын! — удивлялась Диса.

— Ну и что же с того, что сын? Пускай остаются вдвоем: щенку легче стать собакой рядом с псом…

Тут Данизат увидела через плетень Думасару и, простившись с Дисой, перешла во двор Баташевых.

— Здравствуй, Думасара. — Данизат понизила голос и с вкрадчивой улыбкой спросила: — Скажи, милая, твоему мужу удалось переплыть через Малку?

— А зачем ему плыть через Малку?

— Как зачем? Разве не слыхала? В Малке всех большевиков потопили. Но мой, говорят, успел переплыть и скрывается где-то в камышах. Может, и ты прячешь своего на чердаке? Не бойся, я никому не скажу.

— Зачем мне прятать мужа? Астемир не вор и не преступник. Если вернется, то открыто войдет в свой дом.

— Он большевик. А большевики хвост поджали. Опять все будет по-старому…

— Как небо ни хмурится, а солнце всегда будет, — обрезала Думасара. — Прощай, Данизат, у меня много дел.

Однако Думасара, хоть и старалась не подать виду, немало тревожилась.

— Все толкуют одно и то же, — говорила она старой нане. — И, видно, ждет-таки нас беда…

И Думасара не ошиблась.

Опять весь день тут и там дымился горизонт, солнце зашло во мглу, а поздно ночью, когда луна в последней четверти начала высовывать свой рог, у дома Астемира послышались фырканье лошадей, скрип колес, и чей-то басистый голос приглушенно позвал Думасару. Выйдя к воротам, женщина ахнула, сразу все поняв.

Перед Думасарой стоял, едва держась, на ногах, Бот. К подводе были привязаны два расседланных коня; в одном из них Думасара узнала того самого коня, на котором весной прискакал в аул Астемир. Бот держал поводья от пары других лошадей, впряженных в повозку, а в повозке под буркой лежали люди в черкесках, с папахами, надвинутыми на глаза.

— Наказал нас бог, — проговорил Бот. — Принимай гостей, Думасара. Астемир ранен, и все мы больные.

Думасара бросилась к повозке, откинула бурку.

— Да это же Степан Ильич! — воскликнула она.

Как оба, и Астемир и Степан Ильич, переменились! Худые, небритые, с заострившимися носами.

— О горестный день! — воскликнула Думасара. — Я позову кого-нибудь на помощь. — Она побежала за Баляцо.

— Это же Степан Ильич! — удивился и старик, разглядев больных. — Ай-ай-ай, какая беда!

С помощью старика ослабевший Бот раскрыл ворота, Думасара засветила в доме огонь. Втроем они осторожно перенесли Астемира и Степана Ильича и уложили рядышком в углу, застелив земляной пол соломой.

Астемир был ранен пулей в ногу. Но не это было страшно — Астемир и Степан Ильич метались в горячке. Лютый жар и озноб одолевали их.

— Аллах, помоги им… — тихо молился Баляцо.

Два его сына, демобилизованные солдаты, тоже были в отряде Астемира и Эльдара. Старику не терпелось спросить о них, но было боязно: а вдруг он услышит, что они убиты?

Думасара молчала, скорбно сложив руки, из ее глаз катились слезы.

— Крепись, сестра, — говорил старик, ободряя этими словами самого себя. — Тут нужна твердость духа, тут нужна вера…

Думасара разразилась безудержными рыданиями. Сползла с постели старая нана, проснулись Лю и Тембот.

— Так-то, — забасил Бот. — Вся беда в том, что их нельзя здесь оставить. Их будут искать.

— Что же делать, что делать? Ой, алла, ой, алла!.. — причитали женщины.