Честное пионерское! - Андрей Анатольевич Федин

донёсся мужской смех (мне почудилось, что от этих звуков звякнули хрустальные висюльки на люстре). Каховская встала по стойке смирно. Бросила взгляд через плечо. И тут же ногой подтолкнула ко мне знакомые красные тапки.

— Мы ещё побеседуем об этом, — обронила Елизавета Павловна.

Она проследила за тем, как я переобулся, сказала:

— Сумку оставь в прихожей. Утром отнесу её в машину.

Поправила мне причёску, сообщила:

— Сейчас познакомлю тебя со своими гостями. Они пришли полчаса назад. Предупредила их о твоём визите.

Заметила недовольство на моём лице, махнула рукой.

— Нет, ничего… такого я им не говорила, — сказала Каховская. — Не переживай.

Она поправила теперь уже свою причёску.

— Только пообещала, что начну… работу, когда решу вопрос с тобой. Рассказала о твоих подвесках… и всё такое прочее. О твоих приступах им не говорила. Как мы с тобой и договаривались. Ты же знаешь: я всегда выполняю обещания. Так что не волнуйся.

Каховская погладила меня по плечу, словно успокаивала.

— Помнишь, что нужно сделать? — спросила она. — Просто пожмёшь им руки. И всё. А потом отведу тебя в комнату Зои. Деньги за подвески и пояснительные записи уже лежат у моей дочери на столе. Там почти тридцать рублей. Заберёшь их, отнесёшь маме.

Елизавета Павловна одёрнула халат.

— Не переживай, Миша, — сказала она. — Если что… я рядом. Всё будет хорошо. Ты меня понял?

Женщина улыбнулась — её глаза остались серьёзными.

Я кивнул.

— Хорошо, тётя Лиза. Я понял. Сделаю всё, как вы велели.

Каховская вновь притронулась к моей голове.

— Молодец, Миша, — сказала она. — А теперь иди за мной.

Елизавета Павловна взяла меня за руку (в точности, как в тот день, когда сюда же приходила ныне уже покойная Фаина Руслановна) и будто на поводке повела к своим гостям.

* * *

Похожая на слесарные тиски ладонь подполковника сжала мою руку, но уже через секунду отпустила её неповреждённой.

Супруга военного пожала мне руку неуверенно, будто совершала нечто незаконное, но не решилась от этого действа отказаться.

Я не свалился без чувств (от запаха кофе тоскливо заурчал живот).

Елизавета Павловна похлопала меня по плечу. Мне почудилось, что она разочарована исходом моих рукопожатий. Но Каховская не стёрла со своего лица «милую» улыбку.

— Иди к Зое, Мишенька, — сказала она. — Там я всё для тебя приготовила. Отдашь это маме. И передай ей, что я в восторге от твоей рубашки!

Не думал, что её улыбка могла стать ещё «шире» — стала.

— Всё, — сказала Елизавета Павловна. — Ступай, Миша.

* * *

«Зайку бросила хозяйка», — вспомнил я слова из детского стихотворения (когда меня вежливо, но безапелляционно вытолкали из кухни), почувствовал себя тем самым брошенным «зайкой». Потоптался в прихожей — разглядывал полосатые обои, соображал, куда податься. Совесть велела возвращаться домой, где рыжий Вовчик дожидался новых историй о приключениях Алисы Селезнёвой. Но я возразил ей: напоминал, что хочу пообщаться с Юрием Фёдоровичем (узнать у майора милиции, к чему привели мои рассказы о ростовском маньяке).

Я заглянул в гостиную — Каховского там не обнаружил. Не нашёл Юрия Фёдоровича и на балконе. Ломиться в спальню хозяев не стал: испугался, что застану там старшего оперуполномоченного в костюме кролика, да ещё и пристёгнутым наручниками к кровати (кто знает, как они с женой развлекались). Потому я не решился травмировать свою детскую психику — постучал в Зоину дверь. Не горел желанием общаться с одноклассницей. Но книга «Сто лет тому вперёд» (по-прежнему держал её в руке) намекала, что всё же неплохо было бы вернуть её хозяйке.

На мой стук никто не откликнулся. Меня это не смутило. Потому что Елизавета Павловна чётко сказала: деньги за подвески лежали на столе в Зоиной комнате. Тридцать рублей сейчас для меня были не лишними. Всё, что получал за тенниски, я до копейки отдавал Надежде Сергеевне (не чувствовал морального права присваивать те средства). Но собственные карманные деньги не помешали бы любому десятилетнему мальчишке. А уж такому «престарелому в душе», как я — так и подавно. «Сказано: иди к Зое, — подумал я. — Значит: иди к Зое». Вломился к девчонке в комнату.

По моим глазам ударили солнечные лучи (яркий свет проникал через не зашторенное окно) — я вскинул руку с книгой, зажмурился. И тут же чихнул (копируя Вовчика, потёр нос). К освещению привык быстро. Сообразил, что моя психика не пострадает: никого в наряде кролика в комнате не увидел. Обнаружил там только Зою Каховскую — в школьной форме. Девчонка сидела на самом краю кровати (в коричневом платье — белый фартук мятой тряпкой лежал на письменном столе), смотрела на обои (не мигая). Не обращала на меня внимания. По её щекам катились крупные слёзы.

— Привет, Каховская, — сказал я.

Девчонка проигнорировала моё приветствие. И даже на меня не взглянула. Зоя невидящим взглядом подпирала стену — влага скапливалась на её губах и подбородке, падала на подол платья. Я демонстративно пожал плечами (плохо представлял, как успокаивать маленьких девочек), поставил томик Булычёва на полку (рядом с «Сыном полка») — выровнял ряд книг. Заметил в изголовье кровати «Алые паруса» (отметил, что девчонка использовала фантик от конфеты вместо закладки). Унюхал запах валерьяны — снова убедился, что ничего «кошачьего» во мне нет: такой аромат мне совершенно не нравился.

Снова посмотрел на опухшее от слёз лицо одноклассницы, пожал плечами. Развернул лежавший на столе листок — пробежался глазами по состоявшим из букв и цифр строчкам. Взглянул на мелкие купюры (пятёрка, рубли, трёшки), пересчитал в уме мелочь. Я не представлял: действительно ли мои подвески пользовались среди горожан настолько хорошим спросом. Допускал, что Елизавета Павловна покупала их сама; а может втюхивала «в нагрузку» к другим, более востребованным товарам. Меня не интересовал точный способ продажи моих изделий. Как и Каховскую не волновали мои ощущения во время «приступов».

«За всё нужно платить» — я уверен, что мы с Елизаветой Павловной одинаково понимали это выражение. Подвески продавались — я пожимал руки гостям Зоиной мамы. Все довольны, никто не обижен. Я сунул в карман деньги. Развернулся, чтобы уйти. Потому что решил: Юрия Фёдоровича нет дома (иначе бы он непременно вышел, чтобы меня поприветствовать, или чтобы поделиться со мной новостями). А может быть, майор советской милиции сейчас действительно был пристёгнут в своей спальне к кровати (иначе не объяснить, почему он не напомнил мне