Честное пионерское! - Андрей Анатольевич Федин

в прихожую. Там она обрушила на Ивана Сомова своё негодование, преображённое в яростный словесный поток. Она объявила, что «Вова — хороший мальчик»; сказала, что подозревать Вовчика в преступлении — «недопустимо».

На слова старшего Сомова о «слишком дорогом» подарке Надя ответила, что сама пошила тенниску. Объявила, что только она может оценить стоимость своей работы в денежном и любом другом эквиваленте. Назвала Вовчика моим другом; и «убедительным» тоном пояснила его брату: для советских людей «дружба» — это не пустое слово, «мы не обмениваем её на два червонца!». Я не проследил всю логическую цепочку её доводов. Но всё же признал их «убедительными» и «сильными».

Смотрел на раскрасневшееся лицо Мишиной мамы; мысленно упрекал себя в том, что поленился разрулить ситуацию без Надиного участия, что пошёл по лёгкому пути — противопоставил мужским доводам и логическим рассуждениям женские эмоции. Но всё же признал, что Надежда Сергеевна справилась с задачей. «Противник» был ею достойно встречен и повержен. Надя наглаживала «обиженного» Вовчика по голове (тот не пытался отстраниться), хлестала язвительными упрёками и «убийственными» доводами его старшего брата.

Я взял её за руку, погладил по плечу — успокаивая.

— Мамочка, — сказал я. — Ну что ты так разволновалась? Это было просто недоразумение.

Улыбнулся.

— Юноша уже всё понял и осознал, — сообщил я. — Он обязательно разъяснит ситуацию своим родителям.

Повернулся к старшему Сомову, спросил:

— Ведь так, Ваня?

— Эээ… да!

Иван Сомов закивал, соглашаясь с моими словами. Парень выглядел оглушённым, слегка шокированным. Надин яростный выпад заставил его отступить к самым ступеням (я даже волновался: как бы он не оступился и не покатился кубарем вниз). Ваня уже не выглядел надменным и уверенным в своей правоте. Он явно не ожидал от Нади подобного напора. Я отметил, что юноша пока не дорос до того, чтобы на равных спорить с взрослыми женщинами (в особенности с теми, которые защищали детей). Но порадовался, что тот оказался благоразумным: Иван не перешёл в споре на крики и оскорбления, чем заслужил моё уважение.

Я попросил Мишину маму вернуться в квартиру — прикрыл за её спиной дверь.

Спросил у Сомовых:

— Ну что, господа-товарищи, проблема решена?

— Решена, — ответил Вовчик.

Обернулся.

— На! Забери.

Он сунул деньги брату в руку — тот безропотно взял банкноты.

Иван Сомов посмотрел на две десятирублёвые купюры, ухмыльнулся.

— Так сколько, говорите, такая тенниска стоит? — спросил он.

— Ты чё, так и не понял?! — воскликнул Вовчик. — Это тёти Надин подарок! Сам ведь слышал!

Ваня выставил перед собой руку, будто отгородился от брата.

— Спокойно, малой, — сказал он. — Носи свой подарок. Никто у тебя его не отбирает.

Он вновь хитро улыбнулся.

— Забыл, что велел нам батя? — спросил он. — Отдать деньги за рубашку. Он не говорил, что именно за твою. И раз твоя нам досталась бесплатно, то у нас теперь есть деньги ещё на одну. Сечёшь, малой? Или ты сам объяснишь папаше, почему мы его ослушались?

Вавчик нахмурился, переступил с ноги на ногу.

— Зачем мне ещё одна рубашка? — спросил он.

— Не тебе, балбес! — сказал Иван Сомов. — Вторая — для меня.

Браться посмотрели друг другу в глаза (мне почудилось, что они мысленно обменялись ещё парой фраз), повернули лица в мою сторону.

— Вот это уже деловой разговор! — сказал я. — Одну минуту подождите, господа-товарищи. Возьму бумагу и ручку — запишу рост и размер одежды.

* * *

Сомовы вынудили меня взять за тенниску стопроцентную предоплату — все двадцать рублей. Я проглотил уже вертевшуюся на языке фразу («сейчас сброшу тебе рубль на карту»), прогулялся до Нади — стребовал с той рубль (вознаграждение для Вовчика). Братья ушли — не задержались «на чашку чая». Не остался даже Вовчик (хотя я показал ему новую книгу об Алисе Селезнёвой). Мальчик с гордым видом спрятал в карман металлический рубль (с изображением «головы Ленина»); пообещал, что придёт ко мне завтра (при этом он с вызовов взглянул на брата, но тот промолчал).

Обе «десятки» я отдал Надежде Сергеевне. Та растерялась. Смотрела на банкноты в своей руке; бормотала, что «двадцать рублей — это очень дорого за простую тенниску», что ей совестно брать «такие деньжищи» за двухчасовую работу. Но я ответил Мишиной маме, что, во-первых, тенниска не простая (а почти фирменная «адидасовская», и «даже лучше»). А во-вторых: потраченное на пошив одежды время она могла бы провести вместе со мной — со своим сыном («а лишать себя такого удовольствия — дорогого стоит»). Напомнил ей её же слова о том, что только она решает, сколько денег просить за свою работу.

— Нормальная цена, — сказал я, — это та, которая устраивает тебя, и которую согласен уплатить покупатель. Так, и только так. Это точно. Двадцать рублей — нормальные деньги. Я так считаю. И заказчик со мной согласился. Сама видишь. Потому что вот она, двадцатка: перед тобой.

Глава 18

Я не продолжил делать зарядку — отправился мыться. В Надиной ванной комнате не было душа (вообще). Потому я даже после зарядки всегда набирал ванну и плескался там в своё удовольствие (в тысяча девятьсот восемьдесят четвёртом году жители Великозаводска не знали, что такое «счётчики на воду»; и не догадывались, почему воду следовало экономить). Вот и сегодня я окунулся в горячую воду по самый подбородок и наблюдал за тем, как падали из неплотно перекрытого крана капли. А в моей голове звучали слова: «Ванька-дурак, Ванька-дурак, Ванька-дурак…» Такие крики я не раз слышал, когда жил у тётушки. Тогда эту фразу выкрикивали дети — дразнили рыжего, неряшливо одетого мужчину, который проживал в тётушкином подъезде на первом этаже и часто засиживался на лавке у меня под окнами.

Теперь я вспомнил и фамилию того рыжего мужчины — Сомов.

Ванька-дурак Сомов стал третьим человеком (после моего папы и Юрия Фёдоровича Каховского) из тех, что повстречались мне и в прошлой, и в нынешней жизни. Вот только пока он не выглядел сумасшедшим. Брат Вовчика походил на «обычного» парня — не на жалкого, то смеющегося, то рыдающего оборванца (каким мне запомнился). Но я и раньше знал, что Иван Сомов не всегда был «дураком»: мне об этом рассказывала и тётка, и пацаны во дворе. Учился он в семнадцатой школе — в той самой, куда ходил Вовчик и Миша Иванов (я,