Карт-бланш - Света М.

«Последний оплот чистоты и борец против темной магии пал ее жертвой!»

Статья была написана таким выспренним слогом, что даже у Дамблдора скулы сводило, но он мужественно продирался через эти конструкции, ужасаясь написанному. Ужасаясь, потому что он привык думать наперед и просчитывать ходы. А тут выходило, что он, герой и непримиримый противник темной магии и кровных ритуалов, никогда и ни за что на свете не согласится на подобное в отношении себя. Что он лучше останется калекой, но не запятнает свою чистоту темной магией и пролитой в ритуале кровью. И хоть статья была написана «анонимно», но слог мисс Скитер хорошо просматривался. Дамблдор едва зубы не искрошил от злости и ослепляющей ярости. Как?! Скажите на милость, как теперь восстанавливать руку? А может… А может, восстановить ее и подать в суд на «Ежедневный пророк» за клевету? Ведь колдомедики обязаны соблюдать врачебную тайну? А его без руки никто, кроме медиков, и не видел.

Этим утром еще один человек очень внимательно читал «Ежедневный пророк». Августа Лонгботтом от волнения чуть губы не изжевала, пока читала о том, что с Мунго сняли запреты. Теперь-то она добьётся лечения для Фрэнка и Алисы! Она откинула газету, чтобы в числе первых попасть в Мунго, но замерла на месте, потому что увидела центральный разворот с колдофото Дамблдора и мигающий заголовок. Решив, что пять минут, потраченные на чтение, погоды не сделают, она быстро пробежала взглядом по статье и зло улыбнулась.

— Микки! — вызвала Августа домовика и приказала, стоило ему появиться: — Собери корзинку с едой для больного.

Она очень хорошо знала Дамблдора и не могла простить ему то, что он фактически запретил вывозить на лечение ее сына с невесткой, оставив ее с маленьким внуком и двумя инвалидами, о которых нужно было заботиться денно и нощно. И теперь она готова была сделать почти всё для того, чтобы и он не получил того, в чем отказывал многим.

Если Дамблдор думал, что все его мучения кончатся на том, что он прочитал газету, то оказалось, что у вселенной в этот день для него были заготовлены издевательства поинтереснее. Перед обедом к нему в палату вошли две медсестрички и начали застилать соседнюю кровать, а следом за ними зашел Сметвик и сказал:

— Придется вам немного потесниться, но, я думаю, что вы будете не против такого соседства, — и крикнул в коридор: — Мистер Грюм, проходите.

В палату вошел Аластор, прихрамывая и оглядываясь:

— Альбус, — удивился он, — а ты здесь что делаешь?

Дамблдор натянул повыше одеяло, пряча отсутствие руки, и в свою очередь поинтересовался.

— А ты?

— Так, министерство сняло запреты для Мунго, и я решил восстановить здоровье. Теперь-то это законно, — ухмыльнулся он, но на его покрытом шрамами лице было не разобрать нюансы эмоций, поэтому Дамблдор принял улыбку за чистую монету.

Не успел Грюм обустроиться и переодеться в больничную одежду, как в палату, коротко стукнув в дверь, вошла Августа Лонгботтом.

— Альбус, — начала она, — я пришла, как только узнала о том, что случилось с тобой. Какое горе! Как же мы теперь без тебя?

Дамблдор скрипнул зубами, но промолчал. Знал он, что эта бывшая аврорша использует всё сказанное против него с легкостью.

— Да что здесь происходит?! — рявкнул Грюм. — Альбус, что с тобой случилось?

— Здравствуй, Аластор, — леди Лонгботтом повернулась к Грюму и удивленно спросила: — Ты не знаешь? Наш Альбус лишился правой руки и теперь мужественно отказывается от того, чтобы восстановить ее, лишь бы не запятнать себя темной магией.

А за дверью уже толпились посетители, которые хотели навестить великого светлого волшебника Дамблдора, поборника светлой магии и противника всего темного. Информация, которую Альбус хотел сохранить в тайне, не просто пошла в массы, а заимела живых свидетелей.

Глава 39

Спустя совсем немного времени палата, где лежал Дамблдор, напоминала помесь цветочного магазина и лавки сладостей. Причём та половина, где стояла кровать Грюма, оставалась девственно чистой от, как он это называл, «всей этой сладко-вонючей поебени». Он отпугивал желающих приблизиться одним лишь взглядом, слишком хорошо был известен его поганый нрав в магической Британии, чтобы нашлись смельчаки приблизиться без приглашения.

А Дамблдор опять страдал, но на этот раз исключительно морально. Бесконечная вереница знакомых и незнакомых людей, что шли и шли, неся цветы, конфеты и прочие сласти, причиняла такой моральный дискомфорт, который вполне мог дать фору недавним мучениям от проклятия и ожогов вместе взятых. И с каждым посетителем и так призрачная надежда сохранить свое состояние в тайне уходила все дальше и дальше. И еще леди Лонгботтом доставляла отдельных страданий. Громогласная, прямолинейная. Солдафонка, а не леди! Она практически каждому, кто соглашался ее слушать, с огнем в глазах вещала о беспрецедентном самопожертвовании Дамблдора, о его непримиримости к темной магии и о том, что ей совестно от того, что она не настолько сильна, чтобы следовать за ним, отринув все мирское.

— Это Альбус, светлейшей души человек, имеет силу и волю к таким сложным решениям, а я слаба, увы. Вот буду просить, чтобы сына и невестку вылечили, раз уж министерство решило позволить Мунго пользоваться темной магией во благо людей.

Люди после этого смотрели на Дамблдора с восхищением, а на леди Лонгботтом — со снисходительным пониманием. Что уж, люди слабы, не всем же быть такими, как Дамблдор. И что показательно, ни один не сказал, что ему нужно переступить через себя и получить помощь в восстановлении руки. Все кивали, соглашаясь с тем, что Альбус не сможет замарать себя. У него бы кто спросил! Уж он бы объяснил, что с удовольствием вернул бы руку и плевать, насколько тёмная или кровавая магия при этом применялась, а потом непременно запретил бы эту вакханалию. Потому что негоже разрешать подобное. Вон еще и одного дня не прошло, а уже двое из его соратников прибежали воспользоваться разрешением! Предатели!

Когда иссяк поток посетителей, а прекратился он только потому, что Сметвик посчитал, что свидетелей уже достаточно, леди Лонгботтом тоже изволила удалиться, говоря, что ей еще к Торнтону идти за детей просить. А Альбус стал размышлять о том, как «из лимона сделать лимонад». Должна же быть хоть какая-то выгода от его бедственного положения и теперь уже фактически невосполнимой потери.

* * *

В доме на Гриммо утро началось очень поздно и для каждого обитателя по-разному. Регулус, засидевшийся с гостями допоздна, проснулся разбитым и