Сердце ангела. Рассказы - Уильям Хортсберг

— Таким образом, вы прошли мимо двух коттеджей. Еще раз скажите, что вы делали вблизи каждого из них?

— Я осматривался.

— Мистер Харвей, или сознательно, или по недомыслию вы уклоняетесь от ответа. Скажите поточнее, каким образом вы „осматривались“? Что вы конкретно делали?

— Боюсь, я не очень обращал внимание на детали. Вполне возможно, даже чувствовал, что напрасно трачу время.

— И тем не менее вы продолжали розыски жены. Вы случайно не возвращались назад, а двигались напрямик, к озеру?

— Да.

— Вы не слышали каких-либо звуков, указывающих на то, что на берегу находились люди? Смех, голоса? Что-нибудь подобное?

— Я не помню. Вероятнее всего, я слышал и поэтому двигался к озеру. Но не могу поклясться. Что бы там ни было, до озера я так и не дошел.

— Не дошли. Но вы приблизились настолько близко, что могли видеть, есть ли кто-нибудь на пляже. И, все же, вы утверждаете, что не видели никого. Правильно ли я вас понимаю?

— Правильно. Я не встретил и не видел никого, пока не наткнулся на мертвое тело.

— Вы увидели тело лежащим внизу у каменной лестницы?

— Да. Я посмотрел вниз и увидел, что он лежит, скрючившись, и кровь течет у него изо рта. Я понял, что он мертв.

— Разве вам не в диковинку делать столь категоричный вывод? Ведь вы находились на высоте тридцати футов от того места, где лежал человек. И, тем не менее, вы пришли к выводу, что он мертв?

— Я видел мертвецов раньше.

— Конечно, видели. Ведь вы служили в разведывательном подразделении и воевали в Корее. Не так ли?

— Так.

— Вы по-прежнему сохраняете свою боевую форму?

— Я бы этого не сказал. Ведь мне уже сорок два года.

— С вашим здоровьем все в порядке?

— Оно соответствует человеку моего возраста.

— Соответствует, мистер Харвей?

— Вполне.

— Вы высокорослый мужчина. На вид крепкого телосложения и солидного веса. Занимаетесь три раза в неделю в гимнастическом зале. И говорите, что у вас всего лишь среднее здоровье?

… Ну вот, началось. Он по-настоящему подкапывается под меня. Я этого ожидал, хотя не думал, что он окажется столь настойчивым. Пока ему не удалось поколебать меня, но все труднее становится сдерживать эмоции. Откуда он узнал о гимнастическом зале? Кто ему сказал? Впрочем, сам по себе этот факт ничего не значит. Помощник следователя вел допрос по шаблону. Такие, как он, чувствуют себя превосходно, когда ставят в неловкое положение свидетеля…

— Своим здоровьем я не отличаюсь от других. Как все, я иногда болею.

— Чем болеете?

— По-разному случается. Иногда у меня происходит легкое расстройство кровообращения, из-за чего приходится лежать в постели несколько дней. Временами я испытываю переутомление. Я всегда с нетерпением жду отпуска. В общем, если бы кто-нибудь сказал, что я чем-то, в смысле здоровья, отличаюсь от миллионов людей моего возраста, я бы очень удивился.

— Я не оспариваю ваше утверждение, мистер Харвей. Просто хочу, чтобы вы ясно отвечали. А теперь… Ваша жена, все же, утверждает, что настроение у вас может резко меняться и без видимой причины. Утверждает, что у вас проявляются даже садистские наклонности. Например, взять хотя бы случай с собакой вашей жены. Почему вы убили эту собаку, мистер Харвей?

… Собака! Они даже раскопали эту давно забытую мною историю. Мне потребовалось напрячь память, чтобы вспомнить, как выглядела злобная тварь. Этот тип, должно быть, провел много часов в обществе Луизы. Я мог себе представить их, сидящих рядом в автомобиле. Он, конечно, лебезил перед ней и расточал комплементы, а Луизе почти любой может затуманить мозги. Она сказала ему все, что он хотел услышать. О, да, Луиза, разумеется, распустила слюни по поводу своей овчарки, но это случилось так давно. И я не помню уже, почему прикончил собаку. И, если вспомню, следователь и помощник поймут меня, ибо я ничего не делаю без веской причины…

— Могу ли я освежить вашу память? — спросил помощник следователя.

— Буду только рад. Человеку в моем возрасте трудно припомнить всякую мелочь.

— Вы находились вместе с собакой на лужайке перед вашим домом. Внезапно вы убили ее. Почему, мистер Харвей? Почему вы убили собаку?

— Лужайка! Все верно. Я вспомнил. Овчарка взбесилась. У нее вся морда была в пенистой слюне.

— Взбесилась?

— Я так полагаю. В тот момент я прежде всего думал о безопасности детей, живущих по обе стороны от нашего дома. Сначала я попытался посадить собаку на цепь, чтобы затем показать ее ветеринару. Но она заворчала, и я понял, что эта тварь готова броситься на меня. И я опередил ее.

— Но ветеринар, который обследовал овчарку, заявил, что она была здорова до того, как вы ее убили.

— Я этого не знал. Не знал, что ветеринар обследовал ее.

— Ваша жена отнесла овчарку к нему.

— Она мне об этом не сказала.

— Вам, возможно, и не сказала, а мне сообщила, мистер Харвей. Ветеринар утверждает, что у собаки был хороший нрав и она не представляла опасности ни для кого. И тем не менее, вы ее убили.

— У вас свое мнение об этом псе. У меня свое. Я стоял на лужайке, а собака, оскалив клыки, находилась в двух шагах от меня. Иногда мужчине приходится действовать быстро.

— Рефлекторно?

— Совершенно верно.

— Мы склонны согласиться с вами по этому поводу. Вы — человек, привыкший к жестокости и смерти, с которыми часто сталкивались во время войны в Корее. Вы склонный действовать инстинктивно, если чувствуете себя в опасности или если вам кажется, что что-то вам угрожает.

— Пожалуй.

— Но, вполне возможно, вероятны ситуации, которые другим людям кажутся безобидными. Как в случае с убитой вами взбесившейся собакой, которая вовсе не взбесилась.

— Как я уже сказал, это всего лишь ваше мнение о собаке. Овчарка на меня зарычала. И у меня не было времени на то, чтобы взять у нее анализ крови.

— Действительно, для анализа крови у вас времени не было. Вам нужно было действовать быстро, инстинктивно.

— Да.

— Хорошо. Но вернемся теперь к тому несчастному молодому человеку, который погиб на территории мотеля. Другие свидетели показали, что этот двадцатидвухлетний парень был физически крепким, увлекался греблей. Вам не кажется удивительным, что такой человек оказался настолько неуклюжим, чтобы упасть с лестницы и сломать себе шею?

— Может быть, он поторопился.

— Почему? Как установлено, он направлялся с пляжа в свой коттедж, чтобы взять там для жены солнцезащитные очки. Почему ему потребовалось бить рекорды скорости?

— Откуда я знаю? Я никогда не встречал его раньше.

— Мистер Харвей, думаю, настало время поговорить нам серьезно. Я изложу вам свою версию случившегося. Вам никто не звонил по телефону и, следовательно, не сообщал, что ваша жена находится в мотеле. Кому это было нужно, даже если она там была? Я разговаривал с вашими друзьями, знакомыми и коллегами по службе. Они единодушны в одном: вам абсолютно все равно, что делает ваша жена. Поэтому я думаю, вы проникли на территорию мотеля с единственной целью: скрытно подглядывать, как молодые парочки занимались любовью. Вы этим и занимались, когда Филипс наткнулся на вас.

— Вы в своем уме?

— Конечно. Но в своем ли вы уме, мистер Харвей?

— На что вы намекаете?

— А вот на что. Вас застали во время непристойного занятия, и вы мгновенно осознали нежелательные для вас последствия. Иначе говоря, почувствовали опасность. И вы поступили так, как вас учили. Как вы привыкли действовать в момент опасности. Вы первым нанесли удар. Вы сбросили молодого человека с лестницы, и он умер. Затем позвонили в полицию. Я верно излагаю факты, мистер Харвей?

— Нет. Как вам только в голову пришел подобный бред?

… Я почувствовал, что повышаю голос. Но ничего не мог поделать с собой. Этот тип постепенно начал выводить меня из себя. Жалкий слюнтяй, который по странной воле закона превратился в облаченную властью персону. Ему явно доставляло наслаждение подвергать словесной пытке и играть на нервах тех, кто в силу того же закона обязан отвечать на его ехидные вопросы. Слюнтяй, у которого еще молоко на губах не обсохло и который никогда ничего не знал о жизни, кроме того, как набить жратвой брюхо и выспаться в теплой постели. Разве он когда-нибудь пробирался по болотистой топи, по пояс погружаясь в вонючую жижу? Или валялся часами в грязи, как свинья, под пулями врага, стреляющего из засады? Разве он когда-нибудь выскакивал из окопной дыры навстречу солдатам противника, надвигающимся на тебя со штыками наперевес? Сверкающий на солнце штык! Одна из тех вещей, которые я никогда не смогу забыть. Занесенный надо мной штык и искаженное ненавистью вражеское лицо.

Он никогда не бредил штыком, этот слюнтяй. Он продолжал как ни в чем не бывало свой допрос. Но что-то в этом допросе изменилось. Или мне померещилось? Тон его голоса стал другим: мягче, почти дружеским. Возможно, это значило, что ему больше не о чем меня спрашивать. Что моей нравственной пытке приходит конец?