Украденный миг - Пенелопа Нери

Махеалани во все глаза смотрела на Гидеона.

— Лани, смотри, он сейчас такой же красивый, как тогда…

— Как когда, моя радость?

— Как тогда, когда он уронил в ручей гирлянду из горных фиалок, помнишь?

— Помню, Махеалани. Я никогда не забывала об этом.

Эпилог

Прошло шесть месяцев с того дня, когда останки Джекоба обрели наконец покой на небольшом семейном кладбище Кейнов.

Эмма Калейлани Джордан… Нет, уже миссис Эмма Кейн, просто Эмма, легко переступая босыми маленькими ножками, вышла на середину круга, образованного циновками, уставленными, как и положено на свадебном луалу, великим множеством разнообразных блюд, с дымящейся дичью, овощами, фруктами, сладостями всех сортов и прочими лакомствами — все это было приготовлено самыми искусными кулинарками острова, вызвавшимися помогать тете Леолани Пакеле в подготовке празднества. Можно было смело сказать, что на этот раз они превзошли сами себя. У гостей, как говорится, слюнки текли и рты не уставали похваливать.

И вот теперь, когда первые тосты были произнесены и первый голод, разыгравшийся после довольно длительного путешествия до деревни Вайми, где совершен был обряд венчания, и обратно, в усадьбу Кейнов, — вот теперь почтенное собрание во главе с уважаемым семейством Корнуэллов и строгим шерифом Пако дружно требовало, чтобы молодые вместе исполнили хулу, гонимую хулу, запрещенную хулу, ту самую, без которой на этой свадьбе никак нельзя было обойтись.

Невеста в саронге цвета отшлифованной слоновой кости была так хороша, что все замерли от восхищения. Она ступала по лепесткам роз, рассыпанных по траве, и сама казалась нежным цветком жасмина, кружившимся в воздушном потоке, который бережно нес ее туда, где сидел жених.

Гидеон, босой, согласно обряду, высокий, смуглый, стройный, мужественный, атлетически сложенный, поднялся ей навстречу.

— Йех-ха! Что за молодец Моо, вот это мужчина!

Гости одобрительно переглядывались.

Гидеон вышел на середину и встал рядом с невестой.

Глухо ударил большой барабан, к нему присоединились резкие голоса пастушьих флейт… Эмма повела рукой, и Гидеон, подчиняясь ей, горделиво выпрямился. Прозвучали первые слова хулы:

Она танцует в свете луны,Ее грудь, как жемчуг, кругла и полна,Меня влечет к ней желанья волна.Как прекрасна она, легка и вольнаИ далека, как луна.Она поет, ее голос свеж и высок.Он точно ласковый ветерок,Он один остужает жар моих щек,Но страсти жар остудить он не смог,Любовь моя горяча.

О волшебная сила, любовь и страсть!Помоги мне ее поцелуй украсть!Дай мне в глубине ее глаз пропасть!Неужели забыла рук ты моих власть?Вернись в объятья мои!

Луна заблудилась в ночных облаках.Мое сердце бьется в твоих руках,Словно бабочка о стекло.Я кружусь, я танцую в лунных лучахДля тебя, тебя одного.

Я живу, пока он целует меня,Я дышу, пока он ласкает меня.Я страстью его дотла сожжена,Эта ночь нашей нежностью напоена,Я забыла про сон и смерть!

Эмма и Гидеон кружились в древнем обрядовом танце, и гости в благоговейном молчании следили за каждым их движением, словно скреплявшим те клятвы в вечной любви и верности, которые прозвучали сегодня перед алтарем маленькой деревенской церкви.

Танец новобрачных завершился продолжительным страстным поцелуем, таким откровенным, что присутствующие дружно зааплодировали, а музыканты грянули туш. После этого местный оркестрик уступил место большому оркестру из Гонолулу. Грянул вальс, и молодежь пошла танцевать. Официанты во фраках и ослепительно белых манишках, специально приглашенные для такого торжественного случая, разносили прохладительные напитки. Гидеон и Эмма принимали подарки от приглашенных. Здесь были отрезы ткани тапа тончайшей выделки, изукрашенные самыми причудливыми и яркими узорами, какие только можно было вообразить, резные гребни и бусы работы местных мастеров, шкатулки и блюда из драгоценных пород дерева.

Эмма глаз не могла оторвать от чудесных вещей дивной художественной работы. Особенно покорила ее шкатулка для рукоделия со множеством ящичков и отделении, с инкрустациями на темы островных мифов, которые можно было разглядывать часами.

Гидеон любовался испанским седлом из желтой кожи, которое преподнес ему Филипп, сменивший Кимо Пакеле, месяц назад ушедшего на отдых, в должности управляющего ранчо; Филипп смущенно извинялся за то, что преподносит вещь, сделанную собственными руками, а Гидеон уверял его в том, что в жизни не видел такого превосходного, такого нарядного и удобного седла.

Приезжие, в основном американцы, дарили хрусталь, столовое серебро, льняные вышитые скатерти.

Моми Фулджер, горделиво и многозначительно улыбаясь, развернула перед молодыми стеганое одеяло, расшитое прелестным орнаментом, составленным из листьев и плодов хлебного дерева, символизирующего плодородие. Разглядывая этот подарок, гости весело перемигивались и подталкивали друг друга локтями: вот уж действительно настоящий свадебный подарок!

— О, как это прекрасно, Моми! — Эмма обняла и расцеловала раскрасневшуюся от удовольствия мастерицу. — Такое одеяло настоящее сокровище! Клянусь укрываться им каждую ночь и не расставаться с ним никогда!

— Сомневаюсь я, доченька, что тебе понадобится теплое одеяло, когда рядышком будет такой горячий муженек, как твой Гидеон, пошли вам Господь всяческих радостей! — Растроганная Моми рассмеялась мелким смешком, словно курочка-несушка закудахтала на насесте.

— Истинную правду говорите вы, тетушка Моми! — Гидеон наклонился и благодарно поцеловал пожилую женщину в румяную щеку. — Как дойдет до дела, я уж заставлю мою милую женушку пылать, словно жаркий костер! Ох, и разгорится в ней кровь! Светло станет вокруг, точно днем!

— Уймись, бесстыдник! — Эмма повисла на его могучей руке, весело хохоча.

— Миссис Кейн, дорогая моя жена, не мешай мне говорить правду людям… А теперь, — шепнул он ей на ухо, — я должен просить у вас, миссис Кейн, разрешения отлучиться ненадолго по одному важному делу.

Она состроила обиженную гримаску:

— Какие дела могут быть у вас в такой день, мистер Кейн?

— Дорогая, я тебе все объясню чуть позже, ты поймешь, что это очень, очень важно…

Вид у него был таинственный.

— Ах так, значит, ты оставляешь меня и даже не говоришь, ради чего?