Хан Кене - Ильяс Есенберлин

Много таких мест и названий в казахской степи…

ЭПИЛОГ

Да, чем богата казахская степь, так это древними могильниками! Одни из них представляют собой обычные курганы, другие — склепы из грубо отесанного камня, третьи — дольмены, или каменные бабы, как называют их ученые…

Обычно стоит такая массивная каменная фигура на небольшом возвышении. Очертаниями напоминает она женщину, но бывают у некоторых старомонгольские усы. У одних на сведенных перед грудью ладонях видна чаша — кесе, у других — булава. Иногда рядом с таким дольменом возведена маленькая крепость из дикого камня. А от нее через каждые двести — триста шагов лежат слегка обточенные четырехгранные камни — балбалы — до следующего дольмена…

Говорят, было так… У степного могильника, на полуотесанных камнях, сидели три человека. Один из них, посредине, был Кенесары, по правую его руку — Таймас, по левую — Абильгазы. Так повелось среди казахов еще со времен Касым-хана. Два советника полагалось иметь вождю, и назывались они по месту, где сидели рядом с ним: сидящий по правую руку — маймене, по левую — майсара.

И еще одна традиция не нарушалась от Касым-хана до Аблая — на эти важные должности назначались только султаны или влиятельные степные бии, причем маймене обязательно должен был происходить от аргынов, а майсара — из кипчаков…

Кенесары с самого начала подчеркнуто придерживался древних законов. Его маймене — Таймас был из рода аргын, а майсара — Абильгазы — султан кипчаков, родственный по крови.

Хоть было уже начало августа, день выдался знойный. И все же, когда солнце начало склоняться к горизонту, повеяло прохладой. Где-то там, в зеленой излучине Иргиза, затаился невидимый отсюда аул Кенесары.

Если и раньше Кенесары не отличался разговорчивостью, то в последнее время он мог часами сидеть со своими советниками и молчать. Все реже делился он с ними своими мыслями. Долгое время они объясняли это тоской по отнятой жене и детям. Но нынешним летом в результате переговоров с генералом Обручевым семья Кенесары была обменена на захваченных офицеров. Два месяца назад Кунимжан с детьми вернулась в родной аул, однако настроение Кенесары не улучшалось.

И раньше случалось быть ему в горе. В прошлом году погиб батыр Байтабын, потом умерли близкие люди — знаменитый оратор и судья Алим Ягуди, главный советник по налогам и расходам Сайдак-ходжа. Но горевать было некогда, приходилось снова и снова садиться на коня.

И в нынешнем году случались потери. Недавно уехал от него Жоламан-батыр. После смерти его соперника, хана Сергазы, он захотел быть вместе со своим родом, откочевавшим снова к берегам Илека. Кенесары мирно, по-братски распрощался с ним. И еще более пусто стало в душе с отъездом табынцев…

А на днях исчез Жусуп — Иосиф Гербрут, с которым Кенесары был особенно откровенен. Это не вызвало у хана даже привычной вспышки гнева.

— Он был случайно залетевшей к нам птицей! — вздохнул Кенесары, узнав об исчезновении беглого поляка. — Видимо, суждено засохнуть нашему пруду… Желаю ему быть счастливым. Лишь бы он не примкнул к своему земляку Бесонтину…

Бесонтиным — «Пятикопеечным» казахи назвали начальника управления Сибирского казачьего войска генерала Вишневского, родом поляка…

С полудня уже сидели они здесь. Оба — Таймас и Абильгазы — думали, что Кенесары позвал их сюда, чтобы посоветоваться перед завтрашней сходкой. Все батыры и бии должны будут завтра собраться здесь, чтобы обсудить дела. Но Кенесары вдруг заговорил совсем о другом…

— Вчера я увидел сон… — Не поднимая головы, он ковырял землю носком сапога. — Свою смерть я увидел… Хочу, чтобы вы разгадали значение…

Советники переглянулись, помолчали. Первым, по старшинству, заговорил Таймас. И слово его было успокаивающим.

— Сон — это лисий помет, мой высокочтимый хан. Мало ли что присниться…

Кенесары отрицательно покачал головой, и было видно, что никто не убедит его в случайности увиденного сна.

— Приснилось мне, что отсюда мы перекочевали на Балхаш… Потом мы взяли крепость Мерке, и я обратился к нашим соседям — высоким киргизским манапам Орману и Жантаю — с предложением объединить силы против кокандского хана и создать вместе с нами общую страну…

— Это разумно! — оживился Абильгазы. — Белый царь далек от них, а вот против Коканда у них накопилось немало…

— А если манапы не согласятся? — спросил Таймас.

— Тогда возьмем их пастбища силой!

— Но это же несправедливо!..

— А белый царь справедлив, отбирая мои пастбища?

Обидевшись на манапов, Кенесары готов был залить кровью аилы ни в чем не повинных киргизов, судьба которых была легче судьбы его соплеменников. Он снова начал рассказывать:

— Я посмотрел в глаза благородному манапу Орману и увидел в них жажду власти. Ему самому хотелось стать ханом… И еще прочел я в его глазах угрозу. Он думал о тех трех тысячах рублях серебром и золотой медали, что обещал за мою голову Бесонтин… Потом я увидел убитого батыра Саурыка, потому что манапы не выполнили договора, который заключали мы с ними. И много еще пленили они наших поданных, так что пришлось воевать с ними…

— О Аллах! — Абильгазы вознес руки к небу. — Война сейчас для нас даже во сне не нужна. Люди устали от нее…

— Да, страшное побоище видел я потом! — твердо сказал Кенесары и посмотрел прямо в глаза своему майсаре. — Земля тряслась от рыданий по мертвым!..

Глаза Кенесары засверкали, и даже у хорошо знавших его советников мороз пошел по коже.

— Но это же только сон! — попробовал возразить Таймас.

— Да, сон! — согласился Кенесары и посмотрел куда-то далеко в степь. — У горы Кекли, на берегах Чу произошло это. На вершине ее стояла армия манапа Ормана, а на вершине Майтюбе стоял я. И еще рядом с манапом на вершине Кекли, что называется Аули-Шыны — «Пик святого», — был сам пишпекский куш-беги Алишер-датка… И они грозят мне кулаком, показывая на еще более высокую гору. И там, на ледяной горе, под самыми облаками, ясно виден Бесонтин…

— Ох, может, и не совсем так, но все может случиться! — тяжело вздохнул Таймас.

— Нет, это только сон! — Кенесары продолжал смотреть куда-то вдаль, голос его был бесстрастен. — «Сто моих людей с волшебной пушкой послал я вам, и Кенесары теперь не уйти!»— говорит им Бесонтин, и голос его гремит в ущельях. Смотрю я вниз и вижу солдат с волшебной пушкой. Как самовар она, и ядра летят из нее подобно гороху…

— Про что думаешь днем, то ночью и снится! — Таймас вытер пот со лба. — Помните, мой хан, ту книгу, которую взял у захваченного нами офицера Жусуп. Там как раз писалось, что скоро люди придумают такую пушку. Вы еще расспрашивали Жусупа…

— Ночью гора Кекли засветилась кострами, и мне показалось, что миллионы их, — продолжал Кенесары. — Как звезд на небе было врагов, но в лицо я видел лишь манапов Ормана и Калигула да куш-беги Алишера. «Выходи на бой!» — крикнул я Орману, но он рассмеялся и повернулся ко мне срамным местом…

Теперь оба советника слушали Кенесары напряженно, не перебивая. Они знали, что это не простой сон… И их судьба тоже могла зависеть от необычного кровавого сна…

— …Сон это был… С одной стороны солдаты белого царя, с другой нукеры хана Коканда, с третьей — сарбазы манапов Ормана и Калигула в белых колпаках. Но хуже всего была пушка, которая выбрасывала тысячу ядер каждый миг. Я не мог оторвать от нее глаз… Наурызбай бросился вперед на своем Акаузе и пал, изрубленный в куски. За ним гибнут один за другим лучшие батыры. Лишь Агибаю удается прорваться сквозь кольцо врагов. Вслед за ним бросаюсь и я в бурлящие воды речки Карасу. Кровь из меня течет, и коня моего уносит вода. Батырмурат и Кара-Улек поддерживают меня с двух сторон. Оставшиеся в живых джигиты помогают выйти на берег…

— Это плохо, когда снится переправа через воду, — задумчиво сказал Абильгазы. — Значит необыкновенные трудности ожидают нас впереди… Но вы же переправились?..

— Переправился. Но на том берегу сразу же выросли передо мной сарбазы Тюрегельды, военачальника манапа Калигула. И не было им числа… Помню лишь чей-то дикий хохот, рев. Открываю глаза и вижу себя в плену…

Посреди ликующих врагов я стою, и манап Калигула кричит мне, чтобы читал заупокойную молитву, потому что отрубит мне сейчас голову. Но даже Богу я не захотел поклониться!..

Снова переглянулись советники и опустили головы.

— Да, не Бога я вспомнил… — Кенесары развел плечи. — Всю жизнь свою я представил себе в свой смертный час. Вас, своих соратников, вспомнил, родных, друзей… Сары-Арка открывалась мне вдруг вся — от края до края. И синие горы Кокчетау. Песню прощания запел я и помню слова ее все до единого. Вот они…

Кенесары заговорил тихо, раскачиваясь:

Прощай, Сары-Арка! Простор земли моей,