Фиалки из Ниццы - Владимир Фридкин

— Вам, Сергей Исаакович, направо.

— А в какую дверь?

— Она одна, в самом конце.

Сергей понял, что квартира занимает половину этажа. Позвонил. Дверь открыла Вера Степановна. Поздоровавшись, она сказала Сергею, что Денис Николаевич хочет поговорить с ним до ужина. Пройдя просторный холл, она провела его в кабинет, отделанный, по типу кремлевских, дубовыми панелями.

Из-за огромного письменного стола, на котором, впрочем, ничего не было, кроме трех телефонных аппаратов, портрета, повернутого лицом к хозяину, и папки с бумагами, вышел среднего роста, седой, лысоватый и пожилой человек, причесанный на пробор взаймы, с усами бабочкой. Сергей сразу узнал лицо, глядевшее на него с кумачовых первомайских и октябрьских транспарантов.

— Здравствуйте, Сергей Исаакович, добро пожаловать к нашему шалашу.

«Это что, чувство юмора или его отсутствие?» — подумал Сергей.

Звонарев усадил гостя в кресло, сам сел напротив, закрыв собой простенок между окнами, на котором висел портрет Брежнева. С минуту молчал, доброжелательно разглядывая Сергея, потом сказал:

— Много наслышан от Веры Степановны о ваших выдающихся научных успехах. Так в чем же дело?

Лицо Сергея вытянулось. Он не понял, о каком деле идет речь.

— Мне сказали, что вам будто бы не разрешают поездки за границу, участие в международных конференциях… Ведь вы же не ведете секретных работ?

— Нет, все мои работы открыты, и я их свободно печатаю как в наших, так и зарубежных журналах.

— Вот видите… Так в чем же дело? — повторил вопрос Денис Николаевич.

— Вы хотите спросить, почему не разрешают?

Сергей тянул время, не зная, что ответить.

— Ну да. Ведь вы хорошо знаете, что наша страна выступает за самое широкое международное сотрудничество в мирной науке.

Сергей знал, что принадлежит к робкому десятку. Он жил для науки, не лез на рожон, не «выступал». Считал, что ничем хорошим это не кончится и лучше сделать еще пару стоящих работ. Но было что-то такое в его характере, чему и названия нет. Если его загнать в угол, неожиданно задать неудобный прямой вопрос, он мог забыть о страхе и сомнении. Это была не смелость. Скорее — реакция сжатой и вдруг отпущенной пружины.

— Вы спрашиваете почему? Думаю, потому что я — беспартийный еврей… Впрочем, и одного пятого пункта достаточно.

Лицо Звонарева окаменело и выразило крайнее удивление. Словно он только что услышал об отмене коммунизма. Потом он приподнялся, придвинул кресло к Сергею и заглянул ему в глаза.

— Сергей Исаакович… да что вы! Вы серьезно? Ну сами подумайте. У вас в академии — сплошь евреи. Зельдович, Харитон, Гинзбург… выдающиеся ученые. Ну, был культ личности… были отклонения. Сколько можно толочь воду в ступе?

— Я говорю не об участниках атомного проекта, таких как Курчатов, Сахаров и тех, что вы назвали… а об ученых, работающих по открытой тематике.

— Не вам мне объяснять, что социализм не совместим с антисемитизмом…

В кабинет вовремя вошла Вера Степановна и пригласила к столу. Ужин был самый простой. Отварного судака Сергей запил бокалом холодного цинандали. Прислуживала горничная в белой наколке и белом фартуке. Но не та, что сидела в коридоре. Другая.

После ужина еще раз зашли в кабинет. Фотография на письменном столе была повернута. Сергей увидел фото Веры Степановны.

— Значит так, Сергей Исаакович. Вам позвонит мой сотрудник, и вы подъедете к нам для выполнения небольших формальностей.

Телефонный звонок в квартире Сергея раздался на следующий день.

— Сергей Исаакович? Сериков Арнольд Иванович беспокоит. Могли бы подъехать к нам на Старую площадь сегодня, часа в три? Вам удобно? Вот и отлично. Подъезд пятый, пропуск заказан. Ждем вас.

Сергей оставил машину у Политехнического, прошел пешком до пятого подъезда. В пятом подъезде тоже все было откровенно. Голубые мундиры. Его подняли на нужный этаж, и он прошел по ковровой дорожке мимо широкой двери с надписью большими буквами: Секретарь ЦК КПСС, кандидат в Члены Политбюро Звонарев Денис Николаевич. «Интересно, — подумал Сергей, — почему у них имя и отчество пишется после фамилии». Но думать было некогда, он уже входил в кабинет Серикова. Хозяин кабинета сидел за столом с папками и телефонами, над которым висел все тот же портрет. Встретил незнакомого Сергея как родного.

— Не садитесь, Сергей Исаакович, не теряйте драгоценного времени. Спуститесь на этаж. В конце коридора комната с железной дверью и звонок. Вам откроют. Подпишите кое-какие бумаги. И сразу ко мне. Понятно? Вот и отлично.

За железной дверью оказались столы, стулья и окошко в стене. Через окошко чья-то рука протянула типографски отпечатанные листки. На первом, в правом верхнем углу, стояло «секретно». Это были правила поведения командированного за границей. Сергей подписал, не читая. Вернулся к товарищу Серикову.

— Подписали? Ну, вот и отлично. Значит так. Вам позвонят из управления внешних сношений вашей академии. Что нужно там уже знают… Ну, не все, конечно. О ваших семейных делах распространяться не следует, сами понимаете.

— Понимаю, — ответил Сергей.

— Вот и отлично. А решение на вас будет послано.

Сергей подумал: «Какой интересный омоним — решение».

До сих пор он занимался решением сложных математических задач.

Все произошло как обещал товарищ Сериков Арнольд Иванович. Через несколько дней утром в лаборатории Сергея раздался звонок. Звонила секретарь начальника управления внешних сношений. Очень вежливо спросила, удобно ли Сергею приехать к Петру Петровичу сегодня же после обеда.

— Удобно, — сказал Сергей и повесил трубку.

Петр Петрович был важной персоной. Впрочем, простые смертные в лицо его никогда не видели. Поговаривали, что он в чине генерал-майора КГБ и может запросто вызвать к себе на ковер самого президента Келдыша. И академики и доктора наук трепетали в ожидании решения на выезд за границу. Говорили, что решение приходит с нарочным в запечатанном конверте и попадает в специальную комнату за железной дверью. Вроде той, в которой Сергей уже побывал на Старой площади.

Секретарша в приемной встала навстречу Сергею и тут же отворила дверь в кабинет.

— Петр Петрович ждет вас.

Навстречу Сергею из-за стола поднялся грузный человек с пышной седой шевелюрой.

— Прошу садиться, Сергей Исаакович. И давайте без излишних промедлений. Вас приглашают куда-нибудь?

— У меня много приглашений. Я их годами складываю в папку.

— Очень хорошо. Спрошу иначе. Куда вас приглашают прямо сейчас?

— Прямо сейчас? — Сергей немного подумал. — Сейчас меня приглашают на месяц в Дижонский университет.

— Это Франция? Очень хорошо, прекрасная страна, — и генерал нажал кнопку. — Толстухину ко мне.

В комнату вошла женщина, отвечавшая за выезд во Францию.

— Мария Тихоновна, паспорт, визу и билет для Сергея Исааковича. — Когда вы хотите ехать? — спросил Петр Петрович, обращаясь к Сергею.

Сергей осмелел.

— Ну, скажем, через пару недель.

— Значит, через неделю все должно быть готово. Будут трудности, — сказал он, обращаясь к сотруднице, — прямо ко мне…

С той поры Сергей по нескольку месяцев в году работал в зарубежных университетах. Он объездил полсвета. Паша шутил, что его дважды в год впускают в Советский Союз.

А в ту первую свою командировку в Дижон Сергей привез Паше и Вере неожиданный подарок — зеркало. Настенное зеркало в старинной резной деревянной раме. На раме вырезана надпись: «Париж, 1892 год». Сергей и Катя привезли подарок в дом на набережной.

— Так ведь стоит небось кучу денег? — заволновались Паша и Вера.

— Считайте, что командование наградило лейтенанта запаса Рукавишникова ценным подарком. Шучу. Стоило совсем недорого. Но история интересная, послушайте. Приехал я из Дижона в университет в Метце. Это в ста километрах от немецкой границы. И там сводили меня на блошиный рынок, marche de puce. На него свозят барахло со всей Европы. Целый городок. В шести огромных зданиях — мебель, картины, посуда, книги, старые фотографии, и все — вплоть до старинных дверных петель. Умирают старые люди, а их наследники продают оптом всю обстановку дома, чтобы зажить по-новому. И всю эту декорацию давно забытой жизни свозят в Метц и на другие такие же рынки Европы. И теперь чужие люди, любители старины, равнодушно оглаживают, оценивают старинную мебель, листают семейные альбомы, читают поздравительные открытки, глядят в зеркала, в которые смотрелись поколения ушедших людей. Я долго бродил по этому Геркулануму и вдруг увидел это зеркало…

— И представил себе всех, кто смотрелся в него почти сто десять лет? — спросил Паша.

— Вот тебе и тема для небольшого рассказа, — подхватил Сергей. — Ты ведь у нас писатель. Вспомни, как Чехов предлагал кому-то написать рассказ про чернильницу. А тут столетнее зеркало!…Представь себе бульвар Монпарнас в 1892 году. Вечер. В доме по соседству с рестораном «Куполь», где в кредит обедают Брак, Модильяни и Сутин, живет счастливая пара. Супруги собрались в гости. Прежде чем выйти из дома и сесть в фиакр, смотрятся в прихожей в это зеркало. Она в длинном до щиколоток платье и широкой шляпе со страусовым пером и он в плаще и цилиндре. Позже зеркало видело семейную драму, его уход и ее слезы, ее погасшие печальные глаза. Прошло время, и в зеркале отразилось лицо седой старухи. А еще позже зеркало завесили черной шалью, а покойницу вынесли из дома. Ее племянница смотрела в зеркало в конце сороковых в освобожденном Париже. Зеркало добросовестно отражало новую моду: шляпку с короткими полями, блузку с пышными рукавами и прямую короткую английскую юбку. Племянница вышла замуж за американского летчика и уехала с ним в маленький город, затерянный в кукурузных полях Айовы. Зеркало и другие вещи перешли к ее незамужней сестре, жившей в гарсоньерке на улице Амстердам возле вокзала Сан Лазар, в доме, где когда-то умирал Гейне. А лет десять назад зеркало снова завесили черным. Наследников не было, и оно перекочевало в комнату старой консьержки. Когда умерла консьержка, оно перешло из рук старьевщика в опытные руки оптовика — антиквара. Зеркало отреставрировали и отправили в большом фургоне в Метц на блошиный рынок. Там зеркало отразило печальный и задумчивый облик пожилого еврея из Москвы. Он раздумывал, хватит ли ему денег купить это сокровище. Денег хватило, и теперь зеркало снова отражает счастливую пару. Только не на Монпарнасе, а на Берсеневской набережной.