От Крыма до Рима(Во славу земли русской) - Иван ФИРСОВ

Когда Ушаков доложил ему свой, довольно прост­ранный рапорт, Войнович битый час листал страницы, перечитывал написанное и наконец высказал то, о чем размышлял раньше:

—    Прежде времени вышние награды многим ис­прашиваете.

—    Они того заслужили, Марко Иванович, — твердо ответил Ушаков. — Я сам восхищен храбростью и му­жеством Шишмарева, Лаврова, Копытова, потому и до­стойны они чести Святого Георгия, как, впрочем, и другие штаб- и обер-офицеры, а равно и нижние чи­ны, служители вышнего внимания заслуживают.

Войнович напыжился, заерзал на стуле.

— Однако ж я-то сего не примечал. Ошеломленный Ушаков, еле сдерживая негодова­ние, ответил:

— Не ведаю причин вашего недоброжелательства, но усматриваю в том забвение подвигов людей, под мо­им чином состоящих.

Пропустив возражения Ушакова мимо ушей, Вой­нович переменил направление полемики:

—    Кроме прочего, ты ведь, друг мой, и баталию на­чал без моего сигнала, своевольничал. К тому же и ли­нию строя нарушил.

—    Великий Петр нам завещал не хвататься за ус­тав, яко слепцу за стену. Атака неприятельского пре­восходного флагмана не терпит догмы. В том смысл мо­его маневра, и оным мы турок побили. — Ушаков гово­рил не торопясь, спокойно, уверенный полностью в своей правоте. — О сих действиях моих досконально изложил я в рапорте своем, который вы изволите ви­деть перед собой.

Ушаков понял, что дальнейший разговор может вы­литься в перебранку, и поспешил откланяться.

На следующий день видимое равновесие между флагманами нарушилось. Войнович обвинял своего подчиненного во многих грехах.

«Милостивый государь мой, Федор Федоро­вич! — вновь обращался к Ушакову его началь­ник. — Скажете ли мне, сколько вы оказуете неудо­вольствия, с какими дурными отзывами при всех гос­подах моим поступкам поношение делаете. Прилагаю вам здесь рапорт его светлости, мною отправленный в особливом донесении. Правда мною никогда не скры­та и лишнее никогда не осмелился доносить. Весьма со­блюл долг службы и честность. А вам, позвольте ска­зать, что поступок ваш весьма дурен, и сожалею, что в такую расстройку и к службе вредительное в команде наносите.

Сие мне несносно и начальствовать над этакими ре­шился, сделав точное описание к его светлости, про­сить увольнения. Много непозволительного вами дела­ется, как на письме, так и на деле, от сего службе нано­сится немало вреда, честность моя заставляет прибег­нуть с просьбою к отвращению всех дурных следствий, как и вас уведомить, дабы не подумали, что какими-нибудь витиеватыми дорогами я поступаю, ибо должен воспоследовать решение.

Пребываю впрочем с истинным почтением, покор­ным слугою».

Еще не дочитав записку до конца, Ушаков мыслен­но перебирал в памяти события последних дней, после схватки с турками. С корабля он отлучался всего один раз, докладывал рапорт Войновичу. На «Святом Пав­ле», среди своих офицеров, не припомнит, чтобы недо­брожелательно отзывался о флагмане, не в его характе­ре распускать шашни, тем паче о своих начальниках.

Наоборот, знал, что за его спиной иногда поругива­ют его самого, Ушакова, за крутой спрос с нерадивых. Так сие было и так будет и впредь. На том зиждется принцип его системы службы — каждый должен в совершенстве знать свое дело и потому исправно, ловко, быстро исполнять порученное ему по должности. Будь то офицер или матрос.

Насчет Войновича было прежде, в прошлом, в Хер­соне, он всегда со вниманием выслушивал откровения Данилова и Пустошкина о Войновиче и обычно всегда соглашался с их высказываниями, не кривил душой. Но с тех пор минуло три с лишком года. Да и не могли те офицеры, в этом он твердо был убежден, заниматься наговорами.

Быть может, в пылу прошедшей схватки с турками обронил какое неосторожное слово? По поводу бездей­ствия флагмана?

Так или иначе вопрос стоит ребром, и надобно про­яснить все до конца. Выход один: избрать третейским судьей светлейшего князя.

Отписать без какого-либо оправдания все, как было дело, пускай разберется. Князь, конечно, тоже не са­хар, но в таких делах не мелочится. Заодно приложу последнюю писульку Войновича и все предыдущие. Надобно, чтобы знал, что до последних дней между на­ми не было ничего предосудительного.

Если и чувствовал Ушаков не первый день недомо­гание, хоть в постель ложись, но принялся за письмо Потемкину тотчас. Далеко за полночь светились блед­ным светом окна балконной двери в каюте капитана бригадирского ранга.

Письмо получилось обширное, на многих страницах. Излагал подробно события боя с турецкой эскадрой. Упомянул о своих подчиненных. «Я сам удивляюсь про­ворству и храбрости моих людей, они стреляли в непри­ятельские корабли нечасто и с такою сноровкою, каза­лось, что каждый учится стрелять по цели, сноравли-вая, чтоб не потерять свой выстрел… Наипокорнейше прошу вашей светлости удостоить команду моих служи­телей наградить каким-либо знаком милости». Неволь­но вспомнились ему и прошлые испытания вместе с экипажем. «Они во всем словам моим бессомненно верят я надеются, а всякая их ко мне доверенность совершает мои успехи, равно и прошедшую кампанию она только их ко мне вернейшая доверенность спасла мой корабль от потопа, он был в крайней опасности и в таком положе­нии штормом носило по всему морю».

О себе почти не упоминал, в конце письма, не вы­прашивая снисхождения, просил лишь об одном. «Воз­зрите, милостивый государь, милосердным оком на всепокорнейшее мое прошение и возстановите после-док бедственной моей жизни спокойствием чрез уволь­нение от службы с безбедным пропитанием. В сем од­ном состоит мое желание и надежда».

Закончив письмо, Ушаков занедужил, отлеживал­ся в каюте, а рапорт Войнович отправил князю без про­медления.

Не успела шлюпка с Ушаковым отвалить от трапа, Войнович вызвал Сенявина.

— Приготовься скакать к светлейшему князю. По­везешь рапорт о сражении с турками.

Потемкин расположился в походном лагере под Очаковом. Второй месяц русские войска безуспешно осаждали турецкую крепость на выходе из Лимана. Турки, несмотря на потерю гребной флотилии, и не по­мышляли о сдаче.

Подъезжая вечером к походному лагерю, Сенявин издали увидел громадный шатер, где расположился князь. Из шатра доносились звуки музыки, нестрой­ные голоса, видимо, князь не отказывал себе в увеселе­ниях и в походной жизни.

Дежурный офицер вначале не хотел докладывать князю и порекомендовал Сенявину переждать до утра. Лишь после настойчивых просьб Сенявина он удалился в шатер и сразу же вышел и пригласил Сенявина.

Немало успел повидать пиршеств капитан-лейте­нант и в России и за рубежом, но роскошь потемкин­ской «услады» поразила его.

Посредине шатра стоял громадный стол, завален­ный яствами: бужениной и поросятами, севрюгой и осетриной, устрицами и маслинами, сырами и ква­шеной капустой, сливами, грушами, мочеными ябло­ками. Посредине возвышались зеленые штофы, изящ­ные и пузатые бутылки, серебряные кувшины и кумов-ницы с водками и заморскими винами.

В торце стола сидел, насупившись, Потемкин. Оче­видно, привычная хандра одолевала его. Увидев Сеня-вина и подняв обе руки, он вскричал:

— Виктория!

Немедленно все наполнили бокалы. Сенявину сам Потемкин налил вина в большую серебряную чашу и провозгласил:

— Виват флоту Черноморскому!

Выпив до дна, он увлек Сенявина в свой походный кабинет, рядом с шатром. Усадив его на банкетку, князь велел принести вина и, угощая, произнес:

— Войнович хвалит тебя, гляди, не возгордись.

Расспросив Сенявина о подробностях боя, князь по­веселел окончательно, оглядел его с ног до головы, хи­тро прищуривая зрячий глаз, и внезапно проговорил:

— Ступай, Сенявин, проспись и чуть свет поска­чешь с реляцией о виктории в Петербург. Порадуешь матушку государыню.

Едва отдохнув с дороги, Сенявин на рассвете умчал­ся в столицу в сопровождении фельдъегеря. Приехав через неделю в Петербург, Сенявин узнал, что импера­трица находится в Царском Селе.

В этот день, 25 июля, с утра Екатерина была невесе­ла, не разошлась давешняя мигрень. На прошение ге­нерал-майора Бородкина о принятии на службу серди­то ответила статс-секретарю Храповицкому:

— Мне дураков не надобно.

После обеда настроение Екатерины несколько раз­веялось, принесли сообщение об отступлении шведов от Фридрихсгама. Второй месяц на Балтике флот и войска отражали нападение Швеции, которая за три мил­лиона пиастров, полученных от султана, развязала войну против России.

Только Храповицкий собрался уехать, как к воротам дворца подъехала запыленная коляска. Из нее выпрыг­нул офицер в морском мундире. «С реляцией о виктории флота Черного моря от князя Потемкина», — доложил он, и Храповицкий вернулся с ним во дворец.

Дела под Очаковом шли неважно, известий от По­темкина давно не было; и поэтому Екатерина, выслу­шав камердинера Зотова о том, что прибыл курьер от князя, нетерпеливо проговорила: