В гостях у турок. Под южными небесами - Николай Александрович Лейкин

Она дрызгала ложкой по тарелке и отодвинула от себя тарелку. Муж съел всю порцию и проговорил:

– По три ложки около каждого прибора положено для всяких потреб, а по полтарелки супу подают. Хорошо, что я давеча пилавом и турецким бифштексом позаправился. Да даже меньше полутарелки.

За супом шел гор дёвр. Подавали сардины, вестфальскую ветчину. Глафира Семеновна съела сардинку.

– Смотри, смотри, и турок-то ветчину ест, – указала она мужу на усача в феске, поместившегося за столиком, как раз рядом с ними, и прибавила: – Все шиворот-навыворот. А ехавши сюда, я думала, что и свинина-то в Турции запрещена.

Усач в феске, сидевший с какой-то красивой полной дамой с развязными манерами, превесело разговаривал с ней по-французски и с особенным аппетитом уписывал тоненькие ломтики жирной вестфальской ветчины. Николай Иванович взглянул на него и сказал:

– Да, действительно, не ест, а жрет. Видно, все запретное-то мило. Впрочем, может быть, он не турок, а грек. Ведь здесь и греки фески носят, и даже вон наш жидюга-проводник. Спроси-ка, Глаша, по-французски у лакея: турок это или нет. Может быть, лакей знает.

Глафира Семеновна обратилась с вопросом к оберкельнеру, принесшему им две полубутылки вина красного и белого, и тот отвечал утвердительно.

– Это атташе из министерства иностранных дел, а с ним его «птит фам»[142], – прибавил он тихо и наклоняясь к супругам. – Она француженка, певица.

– Батюшки! Да он и винище хлещет! – воскликнула Глафира Семеновна, дернув мужа за рукав. – Гляди. Даже не стесняясь пьет. Да… Все, что нам рассказывали про Турцию, вышло шиворот-навыворот.

– Да ведь это как и у нас… – отвечал муж. – Нам, православным, по постам мясо запрещено, а мы едим. Да и не одни мы, миряне, а и духовенство.

– Про турок вообще говорили, что они так строго к своей вере относятся. А тут ветчину жрет, винище лопает, с содержанкой-француженкой сидит. Ведь эта француженка-то для него считается гяурка. Всех европейцев турки гяурами называют, а гяур по-ихнему – значит собака. Я читала в книге.

– Эх, матушка! Все люди – человеки и во грехах рождены. Ведь вот ты лесника Трешкина знаешь. Безпоповщинскую молельну у себя имеет, на свои иконы людям не его согласия перекреститься не дозволит, а акробатку-итальянку на содержании держал, в Великом посту ей в «Аркадии» пикники с цыганами закатывал, – рассказывал Николай Иванович, отпил из стакана вина, посмаковал и прибавил: – А турецкое красное винцо недурно.

Подали на рыбу две маленькие скумбрии.

– Что это? Только по рыбке на человека? – удивился он. – Да тут и облизнуться нечем. Освещения много, посуды много, а уж еды куда мало подают… Хорошо, что ты не будешь рыбу есть, так я твою порцию съем. Ведь не будешь?

– Само собой, не буду. Это какая-то змея.

– Ну вот! Скажет тоже! А ведь рыба-то плавала, – улыбнулся Николай Иванович, налил себе белого вина, выпил и сказал: – А белое вино еще лучше красного. Молодцы турки! Хорошее вино делают. А при эдаком хорошем вине да не пить его, так что бы это и было! – закончил он и принялся есть рыбу.

LXV

Обед кончился. Из девяти блюд Глафира Семеновна кушала только ростбиф с салатом, зеленые бобы и мороженое. Николай Иванович остался обедом недоволен.

– Очень уж мизерны порции, а ведь восемь франков за обед дерут. Много свету, много посуды всякой, а голодновато, – сказал он после кофе.

– Да неужели ты еще есть хочешь? – удивилась супруга.

– То есть как тебе сказать… Голоден не голоден, а вплотную не поел. Предложи мне сейчас тарелку щей кислых – с удовольствием съем.

– Смотри, смотри… Турок-то с своей мамзелью абрикотин пьют. Вот тебе и трезвое мусульманство!

– Это уж он на загладку, а давеча, кроме столового вина, шампанское с ней пил.

Англичане стали вставать из-за стола. Мужчины отправлялись курить в кабинет для чтения, а дамы в салон, где вскоре раздались звуки рояля. Проходя мимо супругов, все опять смеривали взорами серый костюм Николая Ивановича и рассматривали бриллианты Глафиры Семеновны. Даже знакомый супругам по вагону англичанин как-то сторонился от них и прошел мимо, не остановившись. Очевидно, отсутствие фрачной пары на Николае Ивановиче было в глазах их чуть ли не преступлением.

– Нет, сюда уж меня обедать больше калачом не заманишь, – сказал Николай Иванович. – Воробьиные порции подают, да и чопорно очень. Ну, теперь в театр. Посмотрим, какой театр у турок, – прибавил он, вставая.

Когда они уходили из столовой, турок в феске все еще сидел за столом с своей дамой. Они ели жареный с солью миндаль и уж пили мараскин из длинной четырехугольной бутылки, обтянутой водорослями.

В вестибюле их встретил Нюренберг. Лицо его было красно, и от него значительно припахивало вином.

– В самый раз теперь в театр. К самому началу явимся, – сказал он и даже слегка покачнулся.

В сопровождении Нюренберга супруги вышли на улицу и пошли пешком. Пера хотя и не роскошно, но освещалась газом. Движение на улице было не особенное. Магазины были уже все закрыты. Тротуары сплошь заняты свернувшимися в калачик и спящими собаками, так что их пришлось обходить. Театр действительно находился недалеко от гостиницы. Обогнули они решетку городского сада, и показался красный фонарь, висевший у подъезда театра.

– А электрического освещения у вас в Константинополе нет? – спросил Николай Иванович Нюренберга.

– Тс… Боже избави! Наш султан боится и электрического освещения, и телефонного проволока. Думает, что его взорвет, – отвечал Нюренберг.

– Но ведь телеграф-то у вас есть, а это тоже электричество.

– Подите и поговорите с султаном! Насчет телефона его как просили – нет, нет и нет.

У театра не было ни одного экипажа, но стоял полицейский солдат и ел насыпанные в перчатку зерна кукурузы или бобов, вынимая их по зернышку. Супруги вошли в театр. В коридоре потертая замасленная феска осмотрела у них билеты и пропустила их в зал. Зал был довольно большой, несколько напоминающий зал театра Неметти, но плохо освещенный. Пахло керосином. Висел занавес с объявлениями на французском и греческом языках. Публиковались мыло, притирания, шляпы, перчатки и татерсаль. Публики в театре почти совсем не было. Из двух ярусов лож была занята только одна. В ней сидели три армянки: одна старая, в маленькой плоской голубой шапочке, и две молоденькие – очевидно, ее дочери – и очень хорошенькие, смуглые, как жучки, да в первом ряду кресел пожилой турок в феске читал газету, вздев золотое пенсне на нос. В оркестре был только один музыкант – барабанщик. Он сидел около своего барабана и