Воронья дорога - Иэн Бэнкс

– Суровый отец…

Я погладил его по руке и дал дельный совет:

– Не берите в голову.

Я танцевал с тетей Шарлоттой, матерью Верити. Тетя Шарлотта сохранила красоту и все свои предрассудки. Она мне сказала, что новобрачные обязательно будут счастливы, потому что их звезды хорошо подходят друг другу.

Я же, проявив широту души, для меня самого поразительную, согласился: да, звезды в их глазах тоже пророчат счастье.

Был момент, когда я наткнулся на мистера Гиббона возле буфетной стойки. Он выглядел меньше своей натуральной величины, а во мне разгулялся стадный инстинкт, врожденная моя общительность раскрепостилась настолько, что разговор с этим субъектом доставил мне удовольствие. Мы сошлись во мнениях насчет того, что тетя Ильза была бы совершенно чудесной женщиной, если бы не шило в заднице. Мистер Гиббон покосился на тетю Ильзу, которая захотела потанцевать с дядей Хеймишем и добилась своего путем применения силы. Собственно, танцем это назвать было нельзя – больше смахивало на маневры тяжелой гаубицы на гиппопотамьей тяге под ураганным неприятельским огнем.

– Увы,– вздохнул мистер Гиббон и потрепыхал ресницами,– я для нее постоянный балласт.– И улыбнулся мне снисходительно-самодовольно, как самый счастливый человек на свете, и на цыпочках двинулся в толпу с двумя стаканами шерри.

– Постоянный балласт? – Я бы в затылке почесал, но и в моих руках были стаканы.

– Что, Прентис, тоже решил воздухом подышать?

Я действительно вышел из шатра «воздухом подышать» – пошла крутая попса, и сделалось совсем жарко. Оглянулся и увидел в тени Фергюса Эрвилла. Дядя вышел на свет, что лился через открытый проем из шатра. Он курил сигару. Дождь наконец прекратился, в саду пахло землей и мокрой листвой. В дорогом национальном костюме дядя был просто образцом шотландского великолепия. На жилете искрились хрустальные пуговицы, сияли черные обсидиановые бисерины на спорране, за правый гольф заткнут хайлендерский кинжал – покруче моей расфуфыренной открывалки для писем, настоящий атрибут шотландского мужского наряда; рукоятку венчал большой рубин; если бы не огранка, он, поблескивая на фоне волосатой ноги, смахивал бы на громадную каплю крови.

– Да,– сказал я,– Запарился. Фергюс заглянул в шатер:

– Красивая пара.

Я тоже заглянул и увидел Льюиса и Верити: они стояли в обнимку и разговаривали с кем-то из родни Верити. Он был в темном костюме и при галстуке-шнурке, а она переоделась в темную юбку и длинный золотистый пиджак.

– Да, красивая,– кивнул я.

– Сигару? – Фергюс извлек из кармана куртки алюминиевую тубу. Я отрицательно покачал головой.

– Нет? – снисходительно посмотрел на меня Фергюс– Ну конечно, как же иначе.

– Никак,– невинно улыбнулся я.

И удивился, до чего неуютно мне в его присутствии. И до чего трудно притворяться, что это не так. Интересно, в чем тут причина? Мы чуток поболтали. О моей учебе – спасибо, уже лучше. И о возвышенном – Фергюс учился летать, ездил в Коннел, там, в нескольких милях от Обана, аэродром. «Что, правда?» – «Да, планирую уже в конце года летать самостоятельно». Он спросил, какие у меня мысли насчет кризиса в Персидском заливе, и я трусливо ответил, что все зависит от того, как на это смотреть.

Я добился, чтобы к концу разговора ему стало так же неуютно, как мне – в начале, и когда в шатре зазвучала новая тема, я не упустил повода вернуться туда и пуститься в буйный пляс.

В перерыве на ужин, когда народ вышел в сад передохнуть, а ансамбль, четыре перестарка с одним на всех таинственным названием «Трио Дуги Макти», собрались наклюкаться, мы с Эшли и Дином перекантовались в мою комнату.

Там раскатали по дорожке, долбанули пару косячков, и я, отвлекаясь на единственный вопрос Дина, рассказал обоим про игру «Река». Поведал историю ее возникновения, изложил все правила и условия, дал подробное описание игрового поля, проанализировал различные стили: свой, Льюиса, Джеймса, папы, мамы и Хелен Эрвилл. На все про все ушло минут десять. Кажется, я ни разу не повторился и ничего не упустил и в конце сказал, что все это, конечно, фигня по сравнению с тайной, запретной версией «Черная река».

Оба глядели на меня и помалкивали. Судя по выражению лица Дина, он не поверил ни единому слову. Эшли, похоже, просто забавлялась.

– Так-так,– сказала наконец она.– А чего, неплохой «снежок».

– Угу.– Дин снова завозился с зеркалом и бритвенным лезвием. Он глянул на сестру, потом кивком указал на меня.– Эш, сделай одолжение, дай ему в зубы, пускай заткнется.

Я с благодарной улыбкой принял косяк.

Взбрыкивая, точно в канкане, мы втроем спустились по лестнице.

– Слышь, я насчет игры,– прокричал Дин, когда мы вернулись в шатер, где шотландская кадриль под максимум мощности усилка переросла в пляску дервишей,– это ведь лажа, да?

Я повернулся к нему и сурово насупил брови.

– Ничего подобного,– решительно покачал головой,– это чистая правда.

Позже я одиноко сидел за столом, посасывал виски, смотрел на людей. Голову я опустил; одна ладонь лежала на столе. Мне было очень покойно, и я был холоден и трезв. Черт, да если на то пошло, я себя чувствовал Майклом Корлеоне. Сквозь меня прокатывались волны смеха, музыки, крика, и казалось, будто в тот миг люди, что пляшут вокруг меня, пляшут для меня, и я тут шкворень. И я молча выпил за бабушку Марго. А потом за своего отца, каким он был в последние годы жизни. Подумал о дяде Рори – где его черти носят? – и выпил за него. Даже за Джеймса, тоже отсутствующего, выпил.

Джеймс очень медленно спускался с пика праведного гнева. Он и сейчас был такой угрюмый и неприступный, что я, чего греха таить, испытал облегчение, когда он заявил, что не желает почтить своим присутствием свадьбу брата. Решил провести уикенд с какими-то школьными друзьями в Килмартине, к северу от Галланаха. Маму, наверное, огорчало, что его сегодня с нами нет, а мы с Льюисом не были в претензии.

Я пил виски. И думал.

Мимо пронеслась в танце мама. Ее партнером был потный Фергюс Эрвилл. Рядом с ним мама выглядела совсем крошечной. Лицо ее не выражало ничего определенного. «Рвнсть»,– подумал я и выпил за дядю Рори.

Льюис и Верити уехали в полночь. Их такси явно направлялось в Галланах, и только мы с мамой знали, что ночь молодые проведут в Обане. в отеле «Колумба», а завтра двинут в Глазго, в аэропорт.

Трио из четверых знай себе наяривало, танцы продолжались. Мама уехала с Хеймишем и Тоуни: переночует у них. Я, оставшись в доме за старшего, отплясывал, пока ноги держали. И болтал, пока не охрип. Аккордеонисты и примкнувшие к ним волынщики угомонились часа в два. Мы с Дином врубили магнитофон, и танцы не прекратились.

Позднее, когда гости частью расползлись по домам, частью выпали в осадок, мы с Эш пошли гулять по берегу Лох-Файна, вдоль тихо плещущих вод. Был прохладный ясный рассвет.

Помнится, я нес всякую чушь. Вроде и еле жив от усталости, а все равно в кайф. И пьян, и башка ясная. Мы сидели и смотрели на бархатно-серую водную гладь; чайки летали туда-сюда на бреющем, лениво взмахивая крыльями. Я почитал своей спутнице отрывки из стихов дяди Рори – кое-что уже выучил наизусть. Эш предложила вернуться в дом, а дальше на выбор: пить кофе или спать. Ее большие глаза были усталыми. Я решил: пусть будет кофе. Последнее, что помню,—как я потребовал, чтобы мне налили в кофе виски, и задрых в кухне, опустив голову Эш на плечо. При этом я мямлил о своей любви к отцу, и как я любил Верити, и другую такую никогда не найти, а она оказалась бессердечной стервой. Нет, она не такая, нет, она не такая, нет, она не такая, просто Верити не для меня, и будь у несчастного Прентиса хоть капля мозгов, он бы нашел девушку, которая могла бы стать ему доброй и нежной подругой и с которой ему было бы хорошо – такую как Эш. Но стоит влюбиться в нее, бормотал я Эшли в ухо, и она непременно найдет себе другого, или умрет, или уедет работать в Новую Зеландию… И почему мы всегда влюбляемся не в тех, кто предназначен нам судьбой?

Эш великодушно промолчала, только погладила меня по плечу.

Мама меня разбудила уже во второй половине дня. Я застонал, она принесла пивную кружку воды и два пакетика алказельцера и поставила на столик возле моей головы. Я попробовал сфокусировать взгляд на воде. Мама вздохнула, разорвала пакетики и высыпала шипучий порошок в кружку. Я изучил обстановку глазом, который к этому времени удалось открыть. Находился я в Лохгайре, у себя в комнате, на своей кровати; на мне были кильт, рубашка и носки. Самочувствие такое, будто голова служила мячом в долгом, жарком и трудном баскетбольном матче, а тело кто-то подменил студнем в прентисообразной упаковке.

Мама была одета в выцветшие джинсы и старый дырявый свитер. Волосы она собрала на затылке, а на руках были ядовито-желтые резиновые перчатки – они самым негативным образом подействовали на мой зрительный нерв. Из кармана на мамином боку свисала ядовито-желтая тряпка. Не придумав себе никакого другого занятия, я вновь застонал.