Воронья дорога - Иэн Бэнкс

На одной из ранних дискет, записанных отцом вскоре после того, как он наконец вступил в компьютерную эру и купил «Компак», то есть в 1986-м, я нашел файлы со стихами Рори – должно быть, папа ввел их в компьютер с оставленных дядей бумажек. Эти стихи я распечатал. Видимо, папа был не в восторге от них, как еще объяснить, что этих произведений не оказалось на жестком диске или на другой дискете. Как бы то ни было, мне снова пришлось иметь дело с творческим наследием Рори. Я по-прежнему надеялся, что утраченные мною бумаги когда-нибудь найдутся.

Дневники папы обнаружились за буфетом, в картонной коробке. Мама их быстро просмотрела и отдала мне. «Л/, и я в Гол. Помаг проглк нзд чаепит; декларац о дох.» Или: «Глзг—Фрнкф 13.15. Опозд, размин с др. Позвон. Гостин ТВ». И тому подобное. Ничего интересного за последний год. Папины рабочие тетради, в основном альбомы формата А4, выглядели куда занятнее. Ладно, дневниками займемся позже.

И вот однажды я нашел подлинное сокровище в недрах ветхого картотечного шкафа. Сокровище имело облик трех разваливающихся от дряхлости картонных папок, набитых старыми тетрадями и блокнотами, кипы больших желтых конвертов с билетами, расписаниями и просто разновеликими бумажками, и разрозненными, и скрепленными по нескольку; все это было исписано рукой дяди Рори. Наличествовал и один запечатанный конверт.

Тут были все стихи, которые я уже читал раньше. Были и другие. И напечатанные на машинке отрывки из путевых очерков, и черновик «Траппов», и индийские дневники Рори. Изнутри к задней обложке тетради была приколота скрепками сложенная карта Индии, а на ней синяя шариковая ручка вывела беспорядочный дядин маршрут. Задняя обложка второй тетради была в поблекших железнодорожных и автобусных билетах, от скрепок по дешевой синеватой бумаге расползлись пятна ржавчины. На обложке последней тетради был только один билет – «Эр Индиа», память о дядином возвращении домой. Отдельные страницы были запачканы чем-то цвета шафрана, и я готов поклясться, что от одной тетради пахло карри.

Я уселся на пол перед картотечным шкафом и принялся торопливо листать тонкие хрусткие страницы, улыбаясь орфографическим ошибкам и слабеньким любительским рисункам и выискивая уже знакомые пассажи.

Просмотрел я и остальной материал и нашел одну пьесу – опять что-то военное, о смерти и предательстве. И, похоже, безымянное. Там был не только отрывок о солдатской судьбе, прочитанный мной еще в январе, в поезде, застрявшем под дождем возле Крау-роуд. Но этот текст заканчивался строками, которые я слышал еще за несколько недель до того дня, в квартире у Дженис Рэй. А если точнее, в постели у Дженис Рэй.

«…Все твои правды и все твои неправды»,– прочел я и добавил про себя: «Все твои шики и все твои шпики».

Была там и дядина антикончальная мантра, до последних слов: «И вливаешься…» Если учесть, в какой ситуации пребывал в тот момент автор, строки эти обретали дополнительный смысл, иронию, которой прежде я не улавливал. Это было обведено красными чернилами, а ниже дописано большими буквами: «Использовать для кнц ВД».

Я читал текст, я смотрел рисунки, и постепенно тихий восторг сходил на нет —я понял, что ни в одной из папок больше не найдется ничего, имеющего отношение к «Вороньей дороге». Обнаружилась лишь шифровка на изнанке обшарпанной папки, похоже, самой свежей. Короткая запись карандашом: «8Р убвт СР!!? рвнсть. Фгдок».

«8Р» и «СР». Смутно припомнилось, что эти аббревиатуры были в утраченных мною записях. Я покачал головой, проклиная свою идиотскую небрежность и возмутительное пристрастие дяди Рори к ничего не говорящим сокращениям.

«Рвнсть»… Ну, эта тема в творчестве Рори повторяется…

«Фгдок»… О черт, что еще за фгдок?! – подумал я. Вроде бы же 8Р вр мж стен и дер! Зараза!.. Я закрыл папку. Потом какое-то время вертел в руках пухлый, тяжелый запечатанный конверт формата А4. Вскрыл. Компьютерные дискеты. Вот-те на! Насколько мне известно, у дяди Рори никогда не было компьютера. Восемь больших флоппи-дисков, каждый в конверте из коричневой бумаги. «Хьюлетт-Паккард. Двусторонние гибкие магнитные диски. #92195А (10 шт. в упаковке)». Ну да, конечно, двух должно не хватать. Помечены цифрами, с единицы по восьмерку, в остальном же вид имеют совершенно девственный. Отверстия защиты от записи все еще заклеены.

Я посмотрел на «Компак», стоящий на папином столе. Большие устаревшие диски не вошли бы в «компаковский» дисковод, даже сложи их пополам.

Надо будет позвонить в Лондон, посоветоваться с Эшли насчет этих дисков. С такой мыслью я и уложил их в конверт, а конверт уложил в выцветшую папку.

А потом долго листал индийский дневник дяди Рори, поминутно с грустью улыбаясь. И кажется, так же потерялся на чарующих просторах далекой страны, как некогда потерялся сам Рори… Наконец меня позвала снизу мама – пора пить чай.

Через несколько дней я уехал на поезде в Глазго. Самые срочные вопросы, возникшие со смертью отца, были улажены. День выдался просто идеальный: по-летнему теплый, по-весеннему свежий. И воздух чист, как зимой, и краски – ярче, чем осенью.

По дороге я обрел спокойствие сродни оцепенению, удалось ненадолго забыть об отцовской кончине и о ее последствиях.

В тот день и привычный наш маршрут выглядел свежо и ново. Поезд ехал из Лохгайра на север вдоль нижнего озера. Пересек в узком месте Лох-Файн у Минарда, сделал остановки в Гарбхаллте, Страхуре, Лохгилпхеде, Портинкапл-Джанкшне, там я перебрался на Вест-Хайленд-лайн и северным берегом Клайда покатил к Глазго. Вода и небо отливали синевой, травы и деревья восхитительно покачивались под напоенным запахом цветов ветерком, и вершины холмов вдали играли пурпурными и коричневыми тонами.

Я глядел на бесконечный летний пейзаж за окном, и уже от одного этого поднималось настроение. И даже уродливая злокачественная опухоль базы подлодок «Трайдент» под Фаслейном не стала каплей дегтя в бочке меда. А когда поезд подъезжал к Квин-стрит (на этот раз я, конечно, помнил, что не надо оставлять багаж в вагоне), глазам моим открылось зрелище нерядовое, даже, я бы сказал, поразительное.

А ведь было оно не чем иным, как прямоугольным участком земли. На этот заросший бурьяном пустырь я мрачно глядел из окна застрявшего поезда дождливым январским днем. И тогда невесть кем протоптанные тропки придавали этой картине безысходности – под стать той, что приросла к моей душе, как кровожадный лишай – к раненой плоти.

И вот это поле выгорело. Причем совсем недавно; ни пятнышка свежей растительности на почерневшей земле. И все же участок не был совсем темным. Огонь уничтожил всю траву, кроме огромной зеленой буквы «X» – яркая и четкая, точно отпечатанная, лежала она на черном флаге опаленной земли. Две пересекающиеся тропки на невспаханном клочке сияли под солнцем, как изумрудные. Огонь прошел над притоптанными былинками и сожрал их более благополучных соседей – вот так, не было бы счастья, да несчастье помогло.

Я застыл, любуясь этой картинкой. Застыл в тот самый миг, когда снимал сумки с багажной полки.

И, улыбаясь, я спросил себя: «Понял?»

Папа не давал подробных распоряжений насчет своих похорон. По этому поводу в завещании лишь говорилось, что ему угодно быть погребенным где-нибудь на прилегающем к дому участке. Мы поспорили, и мама наконец решила, что достаточно будет простого обелиска из черного мрамора, с именем и датами рождения и смерти.

И вот я, в фатоватом горском прикиде, стою и вспоминаю прошлогодние летние похороны и думаю, до чего же уродливым получился черный обелиск.

Я грустно покачал головой, повернулся и зашагал к разбитому на газоне шатру. Приходилось ступать осторожно, чтобы не запачкать белые носки из толстой шерсти. Подол кильта бил по коленям.

Интересно, не вернулась ли Эш?

– Что, что, что? Прентис, отвяжись! Я с твоим братцем, с тех пор как он женился, по-французски еще ни разу не целовалась, это мой шанс, не смей оттаскивать… Ха-ха-ха! Откуда тряпки спер?

Холл лохгайрского дома кишел народом. Гости толпились, смеялись, обменивались подарками, пожимали друг другу руки, требовали выпивку, хлопали Льюиса по спине, обнимали Верити, шептались с мамой, ломились к дверям, чтобы поприветствовать вновь прибывших, и толкались, и улыбались, и гомонили, и подводили меня к мысли, что список приглашенных составлять – задачка посерьезнее, чем я считал раньше. Поэтому я вздохнул с облегчением, увидев, как от входной двери пробирается Эшли. Вспомнив о компьютерных дисках, я метнулся за ними наверх, потом сбежал вниз по лестнице, чтобы ее перехватить и затащить в гостиную.

– В папином кабинете нашел,– объяснил я, протягивая диски.

Эшли положила на стул подарок в яркой обертке, вынула из бумажного конверта диск. Ухмыльнулась. Затем подняла голову, нахмурилась и, раскинув руки, шагнула назад.