Невидимая битва - Сергей Мальцев

Перенос малярии комарами. Применение каучука. Идея объявления международного геофизического года. Невозможность локализовать психику в какой-то одной точке тела. Сохранение «зерна количества» движения в мире. Статистическая механика, разработанная американским ученым Виллардом Гиббсом в XIX веке и принятая только в XX веке. Описание будущих открытий, касающихся природы света, электричества и магнетизма. — Все это есть в трудах Босковича.

И еще многое другое:

Строение атома, принципы квантовой механики, кванты света.

Объяснение радиоактивности, о которой в его, Босковича, век как будто бы никто и не подозревал. Притом объяснение на уровне самой современной квантовой физики, то, которое ученые сейчас называют «статистическим проникновением сквозь потенциальные барьеры».

Постоянная Планка — константа, определяющая соотношение между энергией и частотой волны, открытая Максом Планком на рубеже XIX и XX веков.

Теория пространства и времени, состоящих из неделимых точек-зерен, как в современных работах Гейзенберга.

И даже мечта Эйнштейна — единая всеобщая теория вселенной, общее, единое уравнение, управляющее механикой, физикой, химией, биологией, психологией.

Все это собрание теорий совершенно невероятно для эпохи, в которую жил Боскович. Они больше подходят нашему времени. Или даже не нашему времени, а времени, в котором будут жить наши потомки. Сейчас его концепции до конца не могут понять современные ученые. Взгляды этого удивительного провидца, как они сами признают, можно будет усвоить только тогда, когда наука достигнет объединения теории относительности и квантовой физики. Когда ученые, от формулы к формуле, от теоремы к теореме, сами выведут единую теорию поля.

И это произойдет только в будущем. В нашем, теперь уже двадцать первом веке, или даже еще позднее. О Роже Босковиче правильнее говорить, что он был мыслителем двадцать первого (или двадцать второго?) века, вынужденным жить и работать в восемнадцатом.

На примере с его концепциями и XX веком видно, что мы не способны воспринять откровение прошлого, если не прошли его уже на собственном опыте или если не посвящены в него шаг за шагом. Если этого нет, то произнесенная или написанная кем-то истина, какой бы великой и основополагающей она ни была, не вызывает в нас ответного чувства доверия и согласия, но только скептическое пожимание плечами — мало ли кто что написал? Таковой была реакция Лапласа на откровения Босковича, таковой пока остается реакция нашего просвещенного космического века на заявления алхимиков о философском камне, об универсальном растворителе, об управлении силами земного притяжения, о сотрудничестве с невидимыми духами природных стихий, о великих Учителях Мудрости, Посвященных. < Мальцев С. А., 2003 >

Открытия Босковича поражают историков науки. Но, в свою очередь, Боскович, давший Циолковскому отправную точку в развитии его космических идей, сам опирался на труды других ученых, своих предшественников. Он читал книги алхимиков, пытался проникнуть за завесу их тайного символического языка и оставил после себя точные научные переводы этого алхимического символизма. Например, как он разъясняет, четыре стихии алхимиков — Земля, Вода, Огонь и Воздух — это четыре комбинации взаимного расположения неких частиц, не имеющих ни массы, ни веса, которые и составляют эти стихии. Был момент, когда современные физики, наблюдая за превращениями частиц друг в друга, обнаружили четыре кварка — четыре основы, из которых, как предполагали, могут состоять элементарные частицы. Но потом, в результате экспериментов, число кварков достигло двенадцати, и вообще заметили странные элементы, которым стали давать такие парадоксальные названия, как «цвет» и «запах». И оказалось, что не подошло еще время объединения древнего символизма и современного знания. Не наступило.

Был еще такой же, как Боскович, непризнанный историей науки гений — Николай Кребс (1401–1464), Николай Кузанский или Николай де Куза, как его звали по месту рождения, селению Куза-на-Мозеле в Италии.

Джордано Бруно называл его «божественный Кузанец». За сто лет до Коперника Николай Кузанский предвосхитил все его открытия о вращении Земли, орбитах планет. За полтора века до Джордано Бруно он писал об обитаемости миров во вселенной. По его представлениям Высшее Начало мира, Бог, вмещая в себя все сущее, присутствует в любой, самой ничтожной вещи. Он одновременно центр космической сферы, находящийся везде, в каждой точке пространства, и он же — ее окружность. Мир выявлен этим Единым из самого себя через последовательные промежуточные стадии Начал и вернется в Его лоно при завершении всех великих космических циклов эволюции. Человек же — существо, соединяющее в себе земное и космическое, божественное, он — пересечение микрокосма и макрокосма. Эта истина дана всем людям через великих Основателей и Реформаторов религий, таких как Орфей, Будда, Зороастр, Гермес, Моисей, Христос и другие герои. Все религии — ветви одного древа, единой Религии Мудрости. И все народы поэтому должны жить во взаимном доверии и уважении к религиям друг друга.

Для Николая Кузанского, как и для Босковича, отправной основой умопостроений были доктрины неоплатоников. Его выражение «Мир подобен обширной машине, центр которой находится везде, а окружность нигде» позаимствует потом Блез Паскаль (1623–1662), французский ученый, математик и философ.

Но даже форма выражения этой идеи не новая, она есть в Зохаре, священной книге евреев. Там же, еще до Коперника и до Николая Кребса, можно было прочитать о вращении шарообразной Земли, об обитателях северного и южного полушарий, о смене дня и ночи, о полярном дне и полярной ночи:

«…Земля обращается вокруг себя, образуя круг: так что некоторые находятся наверху, другие внизу… имеются некоторые страны на земле, которые освещены, в то время как другие находятся во тьме: у первых день, когда для других наступает ночь; также есть страны, где всегда день или где ночь продолжается лишь несколько мгновений».[189]

И эти откровения Зохара ведут еще дальше в прошлое, к доктринам Фалеса, Пифагора, Платона и к их наставникам — египетским жрецам, в священных книгах которых все это было изложено уже тысячи лет назад.

Был еще в средневековье Герберт де Орильяк (940-1003), математик, философ, необыкновенный механик, создавший не только первые гиревые башенные часы, но и загадочную «магическую» говорящую голову. Сделанная из бронзы эта голова словами «да» и «нет» отвечала на вопросы любого к ней обращавшегося.

Герберт де Орильяк принес свои знания, удивлявшие современников, из Индии, куда он однажды совершил длительное путешествие. После этого он и прославился как великий маг-чародей.

Позднее подобную голову сделал Альберт Великий, Альберт Магнус (1193–1280), немецкий алхимик, теолог и философ. Эту голову разбил другой теолог и философ, ученик Альберта Великого Фома Аквинский (1226–1274), потому что элементальный дух, прикрепленный магической силой к этому механизму, своим постоянным многословием мешал Фоме заниматься сложными математическими вычислениями.

И если вместо современной энциклопедической истории, просеивающей все через сито предубеждения и не оставляющей даже упоминания об этих фактах, обратиться к свидетельствам самого средневековья, то становится видно, насколько широкий размах имели занятия магией и алхимией в те времена. Не было ни одного королевского двора, где бы не прибегали к услугам придворных астрологов и чародеев, ни одного церковного прихода, ни одного монастыря, где бы не практиковались те или иные магические ритуалы. Решительно, казалось бы, покончив с язычеством и языческими науками, христианство еще настойчивее, чем само «язычество» обращалось за помощью к тайным наукам, к духам невидимых сфер, к алхимии, стремясь найти не на небе, а здесь, на земле, тайны земного могущества, земной власти.

Позднее появится новая религия, которую назовут наукой, она также решительно будет расправляться с суевериями и предрассудками прошлого, со всем тем, что не будут видеть глаза ее адептов, с тем, что их ум не сможет охватить. Но сама эта религия с таким же рвением и упорством возьмется за то же самое древнее колдовство и чародейство, только под другими названиями — фармакологии, гипноза, нейролингвистического программирования, и придумает еще тысячу других имен и названий для возрожденных ею магических искусств.

Есть знание и оно дает силу, каким бы словом — устаревшим или современным — оно ни называлось. Есть знание, есть суеверие — вера всуе, пустая вера, не основанная на знании и понимании. Суеверие, в отличие от знания, не может давать силу, оно не может влиять на ход истории, оно может быть только использовано в качестве слепой бессознательной силы теми, кто знает, кто понимает. И там, где мы видим чье-то влияние на историю, можно предполагать наличие определенного знания.