Мальчик с саблей (сборник) - Иван Наумов

И тогда Хадыр вскакивал посреди ночи, таращась в черное небо, располовиненное Дорогой, барахтаясь в ароматной перине гриба, и шептал: «Электричество! Прежде всего электричество!» Но никто не слышал его бормотания, даже Джамилла, – она лишь умиротворенно чмокала губами в глубоком сне и поворачивалась на другой бок, укутанная невидимым крылом ночной песни погонщика ветра Алленторна.

Интермеццо Б

Тетрис

Нужно на цыпочках пробраться в мамину спальню и просунуть голову между тяжелыми гардинами, стараясь не впустить в комнату свет.

Окна в эту сторону смотрят на Город. Две красные светящиеся змеи вползают в него через окружную дорогу. Надо выбрать ту змею, что сегодня тусклее. Левую зовут Эстакада, правую – Шоссе.

Поцеловать маму в спящую щёку, выйти в коридор и плотно прикрыть за собой дверь.

Родион подаст ранец и вопросительно качнёт головой: ну, какая?

Обычно мальчик проводит левой ладонью по воображаемому холму или подныривает правой под несуществующий мост.

Еще в прошлом году они выходили в половине восьмого, а теперь приходится в семь. Родион открывает перед мальчиком дверцу. Неестественно мягкая кожа заднего сиденья холодит ноги сквозь брюки. Мотор не требует прогрева.

Мальчика зовут Виктор, но это для него слишком сложно. Ему больше нравится «Витя»: растягиваешь уголки губ и, выдыхая, цепляешь нижней губой за верхние зубы, а потом упираешься в нёбо языком-ложечкой, закрывая дыханию дорогу, и тут же резко выпускаешь воздух через распахнутый рот. Ви-тя!

Их большая чёрная машина слепит всех вокруг белым огнем фар. Витя не любит эту машину, хотя она выше остальных, а из окна видно куда больше, чем было раньше, когда папе еще хватало времени и он сам отвозил мальчика в интернат. В той, старой, на сиденьях были смешные матерчатые чехлы в разноцветных узорах. А здесь – скучная и противная чёрная кожа.

Родион очень аккуратен и предусмотрителен. Он почти никогда не тормозит. В его руках машина ведет себя как большая никого не боящаяся рыба. Она переплывает из ряда в ряд, и все остальные машины рано или поздно остаются позади.

Мальчик прижимается щекой к стеклу. В дрожь мотора вплетается другой ритм – Родион включил свое радио. С каждым тактом зеркало заднего вида чуть подрагивает, и картинка в нём расплывается.

Сонное осеннее солнце светит в лицо, и тень Родиона ползает по сморщенной черной коже. Вите полагается сидеть там, за водителем, на самом безопасном месте, но он всё равно отползает вправо, потому что когда они ездили с папой, оттуда можно было разговаривать. Папа поворачивал лицо к Вите, насколько мог, а глаза скашивал на дорогу.

Родион гораздо лучше тех, что были до него, – Егора, а потом Андрея. Он тоже иногда оборачивается к Вите, пока горит красный, и что-нибудь говорит. Он даже не поленился выучить буквы. Хочешь йогурт, спрашивает Родион обеими руками, но не успевает увидеть ответ, потому что загорается зеленый.

Мальчик, как и положено мальчику, любит машины. Он давно выучил все марки наизусть. Складывает на пальцах разные эмблемы. Хорошо получается «Ситроен» и «Фольксваген», а «Тойоту» никто угадать не может.

Машины очень красивые, особенно когда быстро едут. Веселые люди в тёмных очках смеются, высовывают бронзовые локти из водительских окошек, а их волосы треплет теплый ветер. Но чаще машины стоят на месте или ползут, как манная каша из-под крышки, пока идёт Люсин сериал. И каша потом горькая, пригорелая, а Люся делает большие глаза, садится перед Витей на корточки и медленно-медленно говорит: ты… ведь… не скажешь… маме?.. Мальчик крутит головой – ему жалко Люсю, и не хочется, чтобы её прогнали.

И на Шоссе и на Эстакаде большая чёрная рыба вязнет, запутывается в сетке красных огней, замирает китовой спиной среди машин поменьше. Тогда Витя лезет в ранец и достает из бокового кармашка невзрачную серую игру. Уже не разобрать значков на лоснящихся клавишах, маленький экранчик рябит пятнышками, которые всё время неправильного цвета, а у крышки, где батарейки, отломилась защёлка, там топорщится желтоватый скотч.

Несколько секунд мигает заставка, а потом на экране появляется наполовину заполненный цветными кубиками стакан. Сверху начинают опускаться по одной новые фигурки, и мальчик находит им место внизу, заполняя ряд за рядом.

Рядом с его щекой расплываются прозрачными кляксами крупные дождевые капли. Из-под колес встречной машины поднимается мутный бурун, взмывает над бетонным разделителем и падает Родиону на лобовое стекло. Чтобы посмотреть, как щётки разгоняют непрозрачную жижу, Витя ставит игру на паузу. Родион что-то говорит, но мальчик не видит его губ. Пешеходы поднимают воротники плащей, прячутся под чёрными и клетчатыми зонтами, сосредоточенно прыгают через лужи.

Витя снова включает игру, но случайно задевает запретную кнопку. Родион, не оборачиваясь, протягивает назад слепую руку, слоновьим хоботом тычется Вите в коленки, нащупывает кнопку и нажимает её еще раз. Это «Звук», там еще нарисована лежащая на боку шляпка.

Кубики падают вниз со всё нарастающей быстротой. Мальчик едва успевает перекручивать их так, как ему надо. Пальцы устают, и он снова нажимает паузу.

Родион виляет влево, объезжая полыхающий жёлтыми аварийными огнями грузовик. На мгновение нос соседней машины оказывается как-то очень уж близко к боку чёрной рыбы. Мальчик оборачивается и смотрит, как небритый водитель разевает рот и бьет по середине руля снова и снова. Родион небрежно поднимает правую ладонь. Такого жеста нет на самом деле, но он означает: извини, мужик, я не нарочно. Водитель сзади взмахивает рукой, и этот жест тоже знаком – папу вызывали в интернат, когда Витя так показал Аде.

Мальчик смотрит на приборную панель. Лишь бы не застрять. Вообще-то, Ада не злая, просто очень не любит, когда опаздывают. В салоне тепло, пожалуй, даже слишком. Стекла задней двери запотели. Витя прикладывает к окну ладонь и смотрит сквозь расплывчатую прореху на стянутую инеем жухлую траву, безлистые деревья, чёрные зеркала замерзших луж, белые облака пара, поднимающиеся из выхлопных труб машин, составленных плотно, как кубики в тетрисе.

Наверное, Родион замерз и поэтому включил плюс двадцать четыре. А минуты на часах скоро сравняются с температурой. Витя ёрзает, начинает высовываться между передними сиденьями, пытается узнать место, где они едут. Вроде бы, уже совсем недалеко, но улица замерла. Жёлтые, серые, черные, белые покатые крыши, а между ними – случайные заиндевелые облачка.

Вдруг Вите представляется, что по всем улицам, по всем Шоссе и Эстакадам, в Город скользят разноцветные железные кубики, забивая и забивая последние свободные клетки.