Летний остров - Кристин Ханна

Ее голос чуть дрогнул, и это дало Дину надежду. Теперь Руби могла сколько угодно его отталкивать, он все равно знал правду. Дин прочел ее в глазах девушки, услышал в дрогнувшем голосе, почувствовал в поцелуе.

— До поры до временя.

— Дин, это был всего лишь поцелуй, не раздувай его до «Унесенных ветром».

Он шагнул к ней.

— Ты, наверное, путаешь меня с кем-то из своих голливудских дурачков.

Она невольно попятилась:

— Ч-что ты имеешь в виду?

Дин стоял достаточно близко. Он мог бы прикоснуться к Руби или даже поцеловать ее, но он не шелохнулся.

— Я ведь тебя знаю. Ты можешь сколько угодно притворяться, но этот поцелуй кое-что значил. Сегодня ночью мы будем вспоминать о нем, лежа каждый в своей постели.

Руби вспыхнула:

— Ты знал девочку-подростка больше десяти лет назад. Это еще не означает, что ты знаешь меня нынешнюю.

Дин улыбнулся. Будь Руби шестнадцать, она произносила бы те же слова.

— Может, ты и огородила свое сердце стеной, но само сердце осталось прежним. Где-то глубоко внутри тебя притаилась девочка, которую я однажды полюбил.

Он наконец коснулся ее щеки — мимолетная ласка. Ему хотелось большего, например, обнять ее, крепко прижать к себе и прошептать: «Я тебя люблю», но он знал, что не стоит слишком наседать на Руби. Во всяком случае, пока.

— Первые несколько лет после нашего расставания ты мне мерещилась, — тихо признался Дин. — Я сворачивал за угол, останавливался на светофоре или выходил из самолета, и мне вдруг казалось, что я вижу тебя. Я подбегал к женщине, трогал ее за плечо, и тут выяснялось, что я неловко улыбаюсь незнакомке. Представляешь, я до сих пор хожу по правой стороне тротуара, потому что тебе нравилось идти слева!

У Руби задрожали губы.

— Мне страшно.

— Девочка, которую я знал, ничего не боялась.

— Той девочки давным-давно нет.

— Но разве от нее ничего не осталось?

Руби долго молча смотрела на него и в конце концов отвернулась. Дин догадался, что она не ответит.

— Ладно, — вздохнул он, — в этом раунде я признаю себя побежденным.

Он сел на велосипед, намереваясь уехать.

— Подожди!

Дин соскочил с велосипеда так быстро, что чуть не упал. Велосипед рухнул на землю, а он повернулся лицом к Руби. Ее взгляд напомнил Дину случай, когда она в возрасте девяти лет свесилась с дуба на ферме Финнеганов. И еще один — ей тогда было двенадцать, и она, катаясь на скейтборде по Фронт-стрит, сломала руку.

Руби шагнула к Дину. Ему показалось, что она сейчас заплачет.

— Ты говоришь так уверенно…

Он улыбнулся:

— Ты научила меня любить. Всякий раз, когда ты держала меня за руку, если мне было страшно, или приходила на нашу игру, или оставляла в моем шкафчике в раздевалке записку, я узнавал о любви чуточку больше. В детстве я, возможно, принимал это как должное, но я уже не ребенок. Много лет я был одинок, и каждое новое свидание с очередной женщиной лишний раз доказывало, что у нас с тобой было нечто особенное.

— У моих родителей тоже было нечто особенное, — медленно проговорила Руби. — Вы с Эриком тоже были особенные.

— Понял твою мысль. Ты хочешь сказать, что любовь умирает.

— Ужасной, мучительной смертью.

Дин с грустью понял, что ее сердце, некогда такое чистое и открытое, растоптали те самые люди, которые должны были его защищать.

— Ладно, согласен, любовь причиняет боль. Но как насчет одиночества?

— Я не одинока.

— Врунишка.

Руби отошла от него, потом, не оглядываясь, даже помахав рукой, села на велосипед и укатила.

— Давай, давай, убегай! — крикнул Дин ей вслед. — Все равно далеко не убежишь.

Руби знала, что мать будет ее ждать. Нора наверняка сидит в кухне или на веранде в кресле-качалке, делая вид, будто занята каким-нибудь делом, например вязанием. Она любит вязать.

Руби перестала крутить педали, велосипед замедлил скорость, дребезжа и подпрыгивая на неровной дороге. Boзле мини-фургона Руби спрыгнула на землю, прислонила велосипед к стенке сарая и двинулась к дому. Калитка открылась с громким скрипом. Мать была в кухне. Когда Руби вошла, Нора стояла у плиты и что-то размешивала в глубокой миске. На ней был старый передник с надписью: «Место женщины — на кухне… и в сенате».

— Руби? — Нора удивилась. — Я не ждала тебя гак рано. — Она покосилась на дверь. — А где Дино?

Руби остановилась, не в силах произнести ни слона. В кухне пахло жареным мясом, которое полагается долго томить на медленном огне с морковью и печеной картошкой. На разделочной доске лежало кухонное полотенце, на нем поднималось домашнее печенье. А в миске, над которой колдовала мать, готовился ванильный крем, догадалась Руби. Мать приготовила ее самые любимые блюда.

В эту минуту Руби не могла бы сказать, что причиняло ей большую боль — то, что мать постаралась доставить ей удовольствие, или то, что она не могла разделить это удовольствие с Дином. Она знала только одно: если не уберется из кухни как можно быстрее, то расплачется.

— Дин пошел домой, — ответила она.

Мать нахмурилась, выключила горелку, аккуратно положила деревянную ложку па край миски, взяла костыли и направилась к Руби. Шаг-стук-шаг-стук… неровный ритм был вполне под стать неровному биению сердца Руби.

— Что случилось?

— Не знаю. Наверное, мы начали то, что не сумели закончить. А может быть, наоборот, закончили то, что началось давным-давно.

Руби пожала плечами и отвернулась.

— С Дином будет не так, как с Максом, — сказала Нора.

Руби тихо призналась:

— Я люблю Дина, но этого недостаточно. И все равно не продлится долго.

— Любовь без веры ничего не значит.

— Веру я давно потеряла.

— Еще бы не потерять! Ты имеешь право винить в этом меня и своего отца, но сейчас не важно, кто виноват, важна ты сама. Позволишь ли ты себе прыгнуть без страховки? Это и есть любовь и вера. Ты требуешь гарантии, но гарантии даются на технику, а не на любовь.

— Да, конечно. Ты из-за любви попала в психиатрическую клинику.

Мать рассмеялась:

— Думаю, любовь всех нас сводит с ума.

Все годы, пока Руби злилась на мать, отсылала обратно ее подарки, отказывалась от любых контактов с ней, она делала это не потому, что ощущала себя обманутой. Ее чувства и поступки в то время объяснялись тоской по матери. Руби так сильно тосковала, что могла жить, только притворившись, будто она одна на свете.

Я больше не одинока.

Всего одна мысль, всего одна фраза, но она образовала мостик, который вел Руби к самой себе. Она не сказала это вслух, догадываясь, что, если заговорит, ее голос прозвучит по-детски, с изумленным благоговением, и она расплачется.