Самая страшная книга 2014-2025 - Ирина Владимировна Скидневская

– Не надо…

– Я краем глаза.

Представилось: вот он падает, лицо искажено страданием, кровь хлещет из глазниц. Она вспомнила фонарь, ткнувшийся в труп Богдана. Припорошенные песком дыры, глядящие на нее с укоризной.

– Жан! – Алена стиснула кулаки так, что ногти впились в ладони.

– Оно там, – сказал Болд, отворачиваясь. – Караулит нас.

По позвоночнику побежали мурашки.

– В лагере?

– Нет. У барханов. Я вижу лишь хвост.

– Оно большое?

– Не думай об этом.

Болд сел в двух метрах от Алены. Стал дробить лезвием ножа камушки. Желваки его ходили ходуном.

«Спаси нас, миленький», – мысленно попросила Алена. А вслух проговорила:

– Тебя не было дома двое суток. Разве жена не станет тебя искать?

– Только через неделю.

Информация отозвалась всхлипом. Голод уже ввинчивался в нутро, грыз кишки.

«Мы умрем от жажды и голода или выйдем, отчаявшиеся, чтобы взор гигантского червя оборвал муки».

– Больно?

– Да, – она зыркнула на перебинтованную ступню. – Расскажи мне что-нибудь, пожалуйста. Болд печально улыбнулся в бледном свете.

– Хочешь, я расскажу, как отец охотился на гюрзу?

Она кивнула, устраиваясь поудобнее в полушубке, абстрагируясь от реальности.

Вечность спустя снаружи стемнело, и с озлобленным ветром пришли холод и песок.

Во сне Алена цеплялась за плечи и бороду Болда, словно тонула. Ей снился Богдан, танцующий в смерче, хохочущий.

Разбудила ее боль, которой она не испытывала прежде.

С ногой Алены было все хуже, и Болд решил выйти в лагерь. Женщина рычала и металась по овчине. Одежда высохла, но он выжимал ей на язык капли из волглых сапожных стелек.

– Где ваша аптечка? – спросил он, оглаживая пылающий лоб Алены.

– В кузове. Но туда нельзя. Там Одоевцев. Стережет в темноте.

Он дождался рассвета. Алена забылась тревожным сном. Без штанов, без ружья, с бесполезным ножом, он выполз на природный балкончик и расфокусировал взгляд. Хвост олгой-хорхоя окольцевал бархан. Морда до поры пряталась.

– Дрыхнешь, – шепнул Болд.

Пыль заволокла равнину. Щекотала ноздри. Метры до ручья он преодолевал четверть часа, стараясь ни единым звуком не выдать себя. Однажды хвост оторвался от земли, но, повисев, снова упал в песок.

У источника Болд напился, жадно зачерпывая воду. Медленно пошел к разрушенному лагерю. Он двигался так, чтобы ловить размытые очертания червя краем зрения. Первой важной находкой стал спальный мешок. Болд поднял его и вздрогнул: из песка торчала иссеченная щебнем кисть. Скрюченные пальцы. Богдан.

Он не задержался у могилы палеонтолога. Сапоги увязали в насыпи. Правый борт грузовика почти исчез под наносом.

Сосредоточившись на мыслях об Алене, Болд прокопал лаз в кузов, и здесь немного расслабился. Он шарил взглядом по опрокинутым покрышкам и бензобочкам. Металлический каркас тоскливо повизгивал под давлением, песок напирал на брезент.

Вот кувалда, о которой говорила женщина. Вот консервы. Вот и аптечка.

Он сгреб банки в спальник. Прихватил лопату и пустую канистру.

Извиваясь червем, выбрался из кузова.

Не обязательно было смотреть на бархан в упор, чтобы понять: олгой-хорхой оседлал его верхушку.

Из забытья Алену вытащил далекий гудящий звук. Ужас навалился стокилограммовой гирей. Болд ушел. Бросил ее умирать. И это – расплата за грехи мужа, за чертовы письма Богдана.

В течение часа она тряслась от страха, превосходящего даже боль.

И зарыдала, когда вместо разложившегося трупа, вместо слепого мертвого супруга в горловине появился Болд. С мешком подарков, как Дед Мороз.

– Ты не оставил меня.

– Я не посмел бы.

Он принес родниковую воду. Лекарства. Пищу. Три минуты она, захлебываясь и кашляя, утоляла жажду. Алчно ела, выуживая грязными пальцами кусочки мяса, брызгая жиром на воротник. Обезболивающее подействовало быстро. Она была почти счастлива.

– Как ты проскользнул мимо него?

– Он спал. Проснулся, когда я шел обратно. Я думаю, я ему не интересен.

– Вот как? – щеки защипало, мясу стало тесно в желудке.

Алена думала о чем-то подобном. Олгой-хорхою безразличен монгол. Ему приглянулась она. За ней он приполз из ада.

– И мы сыграем на этом, – сказал Болд, неспешно пережевывая свинину. – В кузове есть запасы бензина. Завтра я попробую снова спуститься туда и зажечь костер. Отец говорил, они не любят огонь.

– А грузовик? Ты не заводил его?

Он махнул рукой.

– Завяз по горло. И масло наверняка застыло. Но если мы прогоним Ужас, будет время расчистить колеса и прогреть мотор.

«Шанс, – подумала Алена. – Это наш шанс».

Она смотрела, как Болд ест, и покусывала губу.

Чем черт не шутит, вдруг завтра червь сам уйдет, возвратится в пекло?

Болд слизал с запястья жир. Указал на спальник.

– Давай подстелем. Береги ступню.

Мускулистые руки оторвали от пола. Борода кольнула в щеку, Алена улыбнулась. Болд уложил ее на мешок, как жених укладывает невесту на перину.

– Твои брюки, – ойкнула она.

Расстегнула ремень.

– Тише, тише, – Болд, баюкая забинтованную ногу, помог стащить штаны. Правая ступня покоилась на его коленях. Левую Алена подогнула под себя и внимательно смотрела на мужчину. Овчинные полы разошлись, наполовину оголив грудь. Грудь приносила Алене множество проблем: слишком чувствительная, слишком тяжелая, бывало, после долгой полевой работы соски натирались до крови о грубые чашечки бюстгальтера. Лифчиков такого размера не выпускают, а под заказ дорого. И ученым мужьям пойди докажи, что она – личность, высококвалифицированный специалист, а не скифская баба.

Сейчас эти непокорные капризные мячи лежали смирно, ожидали, пока их покачают в мозолистых ладонях.

Сердце галопировало под мякотью, но лицо онемело и было спокойным, сосредоточенным.

Минуту длился безмолвный диалог. Наконец Болд смилостивился и поступил, как надо было обоим.

Груди мотались по взопревшему телу, раненая стопа подрагивала. Каждый удар чресел встречался восторженным выдохом.

«Волшебный, – думала она, почти плача от нежности, – большой, родной, волшебный».

Болд стал темным пятном, он двигался над ней, в ней, и она сжимала его бока и потом кричала.

Закончив, он встал, кряхтя. Она лежала, растрепанная, мокрая, со смесью удивления и мечтательности трогала свою грудь, будто та отросла минуту назад и нуждалась в изучении.

– Я снова голодна, – тоном провинившегося ребенка сказала Алена.

Болд обвел ее поблекшим взглядом, побрел, пьяно покачиваясь к выходу. Голый, ссутулившийся.

И ушел из грота.

Она звала, умоляла и плакала.

Да, ее порыв был дурным, аморальным, но они вместе поддались ему, он тоже хотел – еще как хотел!

Почему же он наказывает ее, последний мужчина на земле, последний под злобным небом?

Или это не кара?

Может, ему стало плохо? Может, он выбрался из убежища, чтобы умереть, и его труп лежит в ручье, омываемый чистыми струями?

Может, червь нашел способ выманить его, пригласил, как Крысолов из сказки, и мужчина не сумел противиться