Возвращение - Наталья Головина

В его письмах к Саше любимыми словами Герцена были «широта» и «шире».

«…Вот, что хочу я сказать тебе, Александр, учитывая, что ты взрослый. Не вижу из писем, чтоб ты сверх занятий физиологией читал что-нибудь дельное. Без чтения не может быть настоящего образования: ни вкуса, ни слова, ни широты понимания. Наличие «общего», философского взгляда рождается на основании осведомленности в главнейших проблемах не только своей науки. Твои письма сейчас сложны по фразе и вычурны. Учащиеся вообще пишут сложнее, чем выучившиеся. Обрати внимание на своего же почтенного Фогта. Он видный ученый — и скорее можно упрекнуть, что прост, есть у него даже несколько лекций по физиологии для дам.

…Большая легкость прощать себе… Ты приходишь исподволь к недовольству собой. Это шаг для выхода из нравственной неопределенности.

…Читаю сейчас Байрона, Гёте, Пушкина, Шекспира. Не трата ли это времени? Как Гамлет, Фауст прежде были шире меня, так и теперь шире, несмотря на то, что я уверен в своем расширении. Нет, я не оставлю привычки перечитывать: по этому я наглядно измеряю свое возрастание, улучшение, падение, направленье. Чтоб поймать свою душу, когда она начнет сохнуть.

…У тебя же нет той корневой привязи, которая дает национальную физиономию, окраску, устремление. Если б ты внимательно прочел то, что я пишу, ты не сказал бы такую пошлость, что Александр II «дал импульс» и что он может «остановить», то есть что не внутренние силы страны вовлекли его в освобождение крестьян!»

Александр Иванович шлет Саше обращенное к нему «Былое и думы»: «Пусть наша истина достанется тебе не мучениями, а по наследству…» Регулярно отправляет ему выпуски «Колокола». Тут было стремление увести сына от приверженности только физиологии, в которой Герцен видел скорее ремесло и хотел бы для Саши деятельности, подводил к ней сына.

…Попытка ее будет предпринята Сашей в 1863 году. Он отправится в Швецию с поручением «Земли и воли». (Герцен: «Правильно! Хоть и следовало все-таки спросить совета».) Он выполнял задание добросовестно, но бескрыло. И оно едва не сорвалось по той причине, что сын опоздал на конспиративное свидание… задержавшись в местном палеонтологическом музее. Герцен будет вынужден с огорчением признать, что политическое поприще для него невозможно.

Сейчас же Саша, сияя влюбленностью, бродил с Эммой по Лондону, покупал ей сувениры и сладости. Собирался уехать с нею на остров Тринидад, чтобы работать там медиком. Был строптив и невоздержан в ответах… Александру Ивановичу было бесконечно жаль сына: может быть, со временем из Эммы и выйдет что-то, но на сегодня она пустовата. Да и отец ее, состоящий на колониальной службе в Индии, — плантатор с совершенно соответствующими взглядами. А Саша хочет «прожить жизнь с этой травой»… Герцен желал бы для сына союза, полного духовности, с общими интересами у обоих. «Жить только сердцем — это крах!» Мечтал, чтобы у детей не было своего Гервега.

Ситуацию разрешили родители девушки. Приехав познакомиться с домом жениха, они нашли, что здесь нет порядка. Да и Саша уже рассорился с избранницей. Надерзил же он в эти месяцы на несколько лет вперед.

Непросто было и с младшими.

Семья жила теперь в Борнемуте. Название пригорода означало «орлиное гнездо». Поселились, главным образом, из-за названия. Довольно неудобный дом. Но с садом. Стоял ясный летний день. И девочки лежали на траве. Вдруг Ольга стала швырять книгу, что считалось в их доме кощунством… И Тата как старшая собиралась поймать сестру, чтобы отнять книгу.

В аллее появилась Наталия Алексеевна — у всех скованные лица. Еще ничего не было сказано, но в огромных темно-серых глазах Таты появились слезы. Что же… да… Дети (включая малышку Лизу, и даже прежде всего она) очень талантливы и независимы, и с ними сложно…

Тате уже семнадцать. Многочисленные гости и знакомые восхищались ею. И дело не просто в красоте дочери. В ее облике были видны ум, доброта и благородство, «свечение души» — по выражению Гегеля. Александр Иванович по-прежнему доволен ею. В дочери больше, на его взгляд, «от национальной физиономии», чего не хватает сыну. У Таты немалые способности к рисованию. Утро она проводит за этюдами. И все заметнее становится ее помощь отцу в разборе почты и перебеливании статей. От нее исходит также призыв к младшим делать все, что возможно, в доме самим, без горничной. Но главное, полагает на ее счет Александр Иванович, чтобы она оставалась русской девушкой. Она чувствует свое отличие от окружающих. Вот и нехудо, считает он, ведь дочь не одна — есть защита семьи и русского окружения, чтобы выстоять в жизни с этой своей «разницей». Именно сейчас, в пору ее взросления, заходят у него с Татой прямые разговоры обо всем здешнем. Герцен подтверждает ее наблюдения и радуется единомыслию с дочерью: «Да, Тата, они чужие… Тут следствие воспитания всех помыслов на стяжательстве и материальном успехе. Ты все обо всех понимаешь».

Оленька также способная и яркая. Но шалит отчаянно. Ее труднее «вести». Она очень импульсивна, нервна: больше Таты и Саши была сиротой… Талантлива в музыке, слове, мимике, ей даются и все школьные предметы, но она не любит учиться. И слегка, на его взгляд, обделена эмоционально, плохо чувствует боль другого человека. Дочь, конечно, пробьется в жизни, размышлял о ее судьбе Александр Иванович, но горько было бы, если б она осталась без «чувства семейного единства». Лизонька пока — пухлое существо с прямыми легкими волосами, чертами лица очень похожа на мать, с пытливыми и проницательными глазами… Ольга не знала, что та ее сестра, поэтому Лизу не приучали говорить Александру Ивановичу «папа». Применительно к ней возникло домашнее имя Герцена — Патер, а Огарева назвали по-восточному — Ага. («Да что уж, Николай, мы пожилые люди…») Младшая была очень умна и, в отличие от Ольги, едва ли не догадывалась обо всех домашних тайностях, приближающаяся необходимость объяснить ей сложные семейные обстоятельства усиливала раздражение Наталии…

Она, понимал Александр Иванович все яснее, могла любить людей — и из ревности делать с ними бог знает что. Он знал, что в ней есть доброта, но ей катастрофически не хватало «педагогического самообладания».

Было в прошлом году: Наталия с детьми отправилась к Саше в Берн и затем в Дрезден для свидания с приехавшими из России сестрой Еленой Алексеевной и Сатиным. Старшие девочки вернулись из той поездки с помощью русских знакомых. Александр Иванович тогда согласился на это: пусть Наталия побудет наедине с Лизой. Он надеялся, что сомнения и одиночество вернут мир в ее душу. Письмо к нему Таты с дороги, в котором она писала, что ненавидит эту женщину, он переслал в Берн и посоветовал Саше как бы от себя показать его Наталии Алексеевне.

Наталия пожила тогда несколько месяцев отдельно. То был первый случай, когда они разъехались на время, но не последний.

Наконец она вернулась с Лизой. Состоялось примирение.

И нужно было стараться начать новую жизнь.

Сегодня у нее вновь чуть не остановилось сердце… Нахлынули давно уже мучившие ее мысли о том, что Герцен ее не любит! Вообще для него любовь дело второстепенное, так она считала, и это становится драмой Наталии Алексеевны.

Все сильнее порой покашливала Ольга. Бронхиты продолжались у нее по нескольку месяцев, ей с очевидностью был вреден здешний климат.

В Лондон приехала из Италии фон Мейзенбуг и не отходила от своей любимой наперсницы. От мадемуазель Мальвиды последовало предложение: она может взять девочку на зиму в Неаполь. В разговоре с фон Мейзенбуг ему показалось, что она скрыто ненавидит все здешнее…

Дочь уехала с ней на несколько месяцев. Странный сон Герцен видел накануне их отъезда: будто бы Ольга выросла и не узнает его. Он боится снов, и тут не объяснить рационально — почему. Это связано с ответом на вопрос, можно ли заглянуть в свое будущее, предугадать его? Он знает о себе, к примеру, что умрет когда-нибудь от удара или от воспаления легких… (Сбудется второе.)

К лету дочь вернулась окрепшей. А осенью вновь уехала с мадемуазель Мальвидой…

С Олей все складывалось по принципу временного равновесия и блага. Ей в самом деле лучше было пожить в эту осень вне сложных домашних обстоятельств: в ноябре Наталия Алексеевна должна была родить.

Появились на свет здоровенькие близнецы Алексей и Елена, Леля-бой и Леля-герл. Еще иначе — «Колокол» и «Полярная звезда»!

Глава двадцать седьмая

Это был ваш высший час

Тянулось ненастное лето. Стынь и к тому же еще ежедневное ожидание известий, которые не могли быть хорошими. 1862 год в России ознаменовался усмирениями в провинции и арестами в столице.

Одна из первых жертв — осужденный на каторгу за издание прокламаций прежний гость лондонцев Михаил Михайлов. Слухи о его побеге с этапа, увы, не оправдались. Был арестован и распространитель изданий «Земли и воли» Владимир Обручев. В Питере редакция и разброд. Во время гражданской казни осужденных толпа требовала их голов…