Письма 1886-1917 - Константин Станиславский

"Ти курица", – шепчет ей гимназист. Девица сердито посмотрела на него и выпустила целый запас каких-то звуков, похожих на скрип летучей мыши: вероятно, это армянский язык. Гимназист начал было громко хохотать, но сейчас же задушил в себе смех.

"Конечно, ти курица, потому что у тэба перья!" – тут он показал на ее шляпу с пучком перьев. Она его ударила маленьким веером, на котором была нарисована Эйфелева башня, – и они замолкли. У меня стало щемить сердце.

Но вот два дня, как я уже здесь. Я освоился с этой тишиной и сам не разговариваю ни с кем, никогда не смеюсь и только в виде отдыха пишу симпатичным для меня людям. Разговаривать я езжу в Кисловодск. Там, действительно, разговор иной. Все это очень хорошо для лечения (т. е. я говорю про Ессентуки), если б не было так скучно.

Неужели и теперь, после всех наказаний, которые мне послала судьба, Вы не простите меня? Нет, чувствую, что Вы уже меня простили.

Благодарю Вас, жму крепко Вашу руку… Теперь признаюсь Вам, что здесь совсем не так плохо, как казалось первые дни. Я нашел отличный стол, квартиру и приятное общество. Скучаю только о жене и детях. Когда я познакомился с здешней интеллигенцией, меня закидали вопросами: читали Вы фельетоны С. В. Васильева?…- Нет,- отвечал я, не менее сконфуженно и робко, чем пишу это слово теперь… Далее следовал целый поток удивлений и восклицаний. Сегодня я бросился искать по всему городу газеты, но, увы, может ли кавказский газетчик понять, что такое "Московские ведомости" и "понедельники" С. В. Васильева?1

Не сердитесь же на меня и за эту вторую провинность. Не интересоваться тем, что Вы пишете о нашем театре, я не могу, слишком я люблю свое дело, и Вы это знаете. Пусть этот случай будет доказательством того, до какой степени я был зарыт в дело, что, живя в Москве, я не знал о том, что творится у меня под носом. Достать требуемые номера газеты здесь невозможно, в Москве – очень трудно. Если Вы меня простите, то отложите в сторону Ваши фельетоны. Я не прошу высылать их сюда, как ни тороплюсь прочесть их, по двум причинам. Это затруднительно для Вас и опасно при плохой организации местной почты. Еще раз простите.

Мой поклон Вашей уважаемой супруге и Вашим дочерям. Что, Вера Сергеевна 2 еще не разлюбила нас?

С почтением

К. Алексеев

Простите, что так экономлю бумагу. Теперь вечер, и все лавки заперты. У меня в распоряжении только эти два листа.

Ессентуки. Дача Войновой (до 30 июля).

Ялта – до востребования (после 30 июля).

89. Из письма к М. П. Лилиной

17 июля 1900

Ессентуки

…Приходится писать через день, так много дел. Каждый час нужно что-нибудь делать: пять раз по бутылке кумыса, один раз ванна и один раз вода. Сегодня меня осматривал Зернов. Сердце, желудок и селезенка вошли в норму, а печень еще немного увеличена. Зернов говорит, что Крым и море мне полезнее, чем Кисловодск, и что, по моим описаниям, тебе лучше в Крыму, не говоря уже о детях. По-моему, в Кисловодске сыровато, и сырее, чем здесь. Да! Самое важное! Получил наконец и 1-е, 2-е и 5-е твои письма. Сегодня у меня был день чтения писем. Боюсь тебе советовать издали, но, кажется, в Любимовке ты не отдохнешь, и это меня мучает. Эти проклятые вышиванья. Я очень люблю искусство, очень хочу, чтобы удалась "Снегурочка", очень ценю тебя как художницу1, но если успех пьесы приобретается ценой твоего здоровья – бог с ним, с успехом. Раздавай работу больше другим, сама делай поменьше. Что же делать – если не успеем, обойдемся тем, что есть. Ложись пораньше, а то и я нарушу обещание, которое пока держу, за исключением двух дней.

Теперь несколько слов о себе. Здесь, конечно, лучше, чем в Виши. Мне нравится, как меня ведет Зернов. Я думаю, что я не обмалокровлю, а напротив… Последнее письмо писал тебе со станции перед самой поездкой в Пятигорск. Это были проводы Санина. В Пятигорске всю нашу компанию встретил Красов2.

Компания: Санин, Чинаров (от Корша), Каширин, Красов, Шателен (жена Красова), Ивановский (режиссер и мой последователь), Редер (рецензент), Лоло (поэт). Смотрели достопримечательности Пятигорска, которые оказались совсем недостопримечательными. Говорят, было очень весело, но мне этого не показалось. В начале поездки актеры стеснялись меня и сдерживались: шутили остроумно и не пошло, но потом попривыкли и стали называть все своими именами – это было уже неприятно и скучно.

Когда мы на самом верху Машука были застигнуты бурей и грозой, в ожидании конца бури был объявлен конкурс на остроумие. Гроза была очень красива: облака мчались ниже нас и потом радуга стелилась под нами (не волнуйся, дождь застиг нас уже в ресторане). Когда был объявлен конкурс, Чинаров первый сострил удачно, сильно, но нецензурно. Конечно, был фурор, но приза ему на дали, затем пошли острить все и вся. Вдруг Лоло разразился следующими стихами:

Чинаров с Редером сошлись на Машуке

И состязались в остроумье.

Бешту глядел на них в раздумье

И молвил им в тоске:

"Я тысячи веков гляжу на эти группы

И видел множество людей!

Поверьте ж мудрости моей:

Вы оба – глупы".

Он получил приз.

Я сделал тоже ужасную глупость: последнее письмо свое тебе послал не с Саниным, а по почте – вот почему ты не получала так долго от меня писем. Собирайся-ка поскорее в Крым и не пропусти компании А. А. Желябужского. Во всяком случае, помни: непременно ехать в спальном вагоне, а то в поездах большие кражи, усыпляют морфием.

Целую тебя и детей…

90*. К. К. Алексеевой

Ессентуки, 22 июля 1900

22 июля 1900

Милая и дорогая моя дочка, моя хорошая,

добрая и умная девочка,

вчера ломал себе голову: когда ты новорожденная, 21-го или 22-го. Решил, что сегодня. Если ошибся, прости твоего беспамятного папу, который не помнит даже, когда он сам родился.

Благословляю я этот день 21 или 22 июля, когда бог послал мне тебя, славную мою девочку. Мы тебе особенно обрадовались после смерти нашей бедной первеницы. И маленькой росла ты и утешала нас, и теперь пока, слава богу, ты нас радуешь; конечно, бывают кое-какие грешки, но что же делать, ведь и на солнце есть пятна, а все-таки оно светит и греет.

(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});