Избранные - Виктор Голявкин

— У вас?

— Зайдите ко мне, я сейчас…

Я вошел в комнату старика. Брата там не было. Я хотел выйти, спросить старика, где же мой брат, когда его вовсе здесь нет. Я дернул дверь, но она не открылась. Видимо, я случайно защелкнул замок. Я сел на стул, оглядел комнату. На столе стоял живой гусь, привязанный за ноги к столу. Я удивился, как сразу его не заметил. В углу две теннисные ракетки. Портрет старухи в чепце. Вскорости кто-то дернул дверь.

— Я закрыт, — сказал я.

— У меня нет ключа, — сказал старик.

— Здесь нет брата! — крикнул я.

— Он на столе, — ответил старик.

— На столе гусь, — разозлился я.

— А ты не гусь? — спросил старик.

— Дурак! — крикнул я что было мочи.

Гусь заорал. Старик засмеялся.

— Ему нужно в суп, — сказал старик.

— Эй, — крикнул я, — открывайте!

ПЕТЛЯНЬЕ

Я не мог застать его дома. Он уходил из дома в пять утра. Старый больной человек уходил каждый день в пять утра. Куда он уходил, я не знал. Я подкараулил его в пять часов. Он как раз выходил из дома. Мне показалось, что он улыбался. Освещенный улыбкой, он прошел мимо. Я двинулся следом за ним. Он свернул за угол, прошел садик, вернулся в садик, свернул в переулок, потом в другой, потом в третий, потом обратно… Он явно петлял. Мне неясно было, зачем он петляет. Я петлял вместе с ним, чтобы выяснить это. Я все время смотрел ему в затылок. Я не видел его лица. Но я чувствовал: он петляет с улыбкой. Он сел в садике на скамейку. Я устроился сзади, в кустах. Он сидел, вероятно, час. Я глядел на его затылок. Потом он встал и опять стал петлять, и после третьей петли я уже не пошел за ним. Я решил подождать его. Он прошел мимо меня. Я наблюдал за ним сквозь кусты. Потом я испугался, что он уйдет, перестанет петлять, я его потеряю. Я возобновил петлянье.

Прошел еще час. Мы петляли. Я еле шел от усталости. Он же, напротив, шел очень бодро. Мне нестерпимо хотелось сесть. Вдруг он остановился. Взглянул на часы. Я подошел поближе. Открывали винный ларек.

— Сто пятьдесят, — сказал он твердо.

— И мне, — сказал я.

— О! — Он увидел меня. — И вы?!

— И я. — сказал я.

КАКОВО

Он сидел в пятом углу.

— Каково вам? — спросил я.

— Никаково, — сказал он.

— Ну, а все-таки, каково? — спросил я.

— Никаково, — сказал он.

— Каково вам? — спросил я еще раз.

— Никаково, — сказал он, — мне никаково.

ФРУЛОФФ

— Я… Фрулофф Иннокентий Маевич… — шепчет Фрулофф Иннокентий Маевич.

— Заполняйте ваш бланк молча, — говорит заполняющий рядом, — вы мне мешаете заполнять.

— А вы, пожалуйста, локоть уберите, — говорит Иннокентий Маевич, — уберите-ка свой локоть со стола.

— Если я свой локоть уберу, — говорит заполняющий рядом, — как же я тогда писать буду?

— А если я шептать не буду, как же я тогда писать буду?

— Мне совсем неинтересно знать, что вы Фрулофф, — сказал Петров.

— А мне — что вы Петров, — сказал Фрулофф.

Он видел бланк Петрова.

Какой-то щупленький парнишка в маечке говорит:

— А может, он суфлер? Привык шептать, и все.

— Да, я суфлер, — сказал Фрулофф.

— Я, значит, угадал! — обрадовался парнишка.

Но никто не поверил. Суфлер! Так уж и суфлер! Что еще за суфлер? Быть не может. Так уж угадал!

Ну суфлер так суфлер. Ну, Фрулофф, мало ли… ну и бог с ним. Некоторые на него косились: суфлер не суфлер? А потом коситься перестали, раз не космонавт. И все же известного артиста даже чаще встретишь, чем суфлера. А тут этот Фрулофф… суфлер… А может, он заслуженный суфлер?

Петров косился на Фрулоффа, все косился — взял да пересел. Раз здесь нотариальная контора, а не опера. Сел на другое место.

Фрулофф бланк написал, очереди своей дождался и подал лист в окошко.

— Вы чего тут написали? — спросили из окошка.

— Я… Фрулофф, — начал было Фрулофф.

В конторе засмеялись.

— Ну, а дальше? — спросили из окошка.

И Фрулофф продолжал:

— Иннокентий Маевич…

— Да я не об этом, — сказали из окошка, — ну, а дальше-то, а дальше-то что вы написали? Вы все выдумали.

— Как это выдумал? Кто? Я?

— Не я же это писала. Не по форме у вас написано, понимаете? Да и вообще неясно.

— Как же так неясно? Я писал…

— Что вы написали, полюбуйтесь, — ерунду. Вот что вы написали: я, Фрулофф Иннокентий Маевич… суфлер…

— Два эф, — сказал Фрулофф. — В конце.

— «Суфлер» не надо, — продолжали из окошка. — Да будьте вы хоть кондитером или сапожником — это не имеет значения: понимаете? В данном случае это значения не имеет.

— Я? — спросил Фрулофф. Совсем уж невпопад.

— Да, да, не я же, вы! Дальше что вы написали, отдаете себе отчет? Пропустим… это же как можно! Ну что вы доверяете? Кому? Вы тут ничего не написали. Вон там под стеклом образцы, перепишите, и… У вас не по форме все.

— Как не по форме? Скажите, что неправильно, я перепишу, — сказал Фрулофф.

— Да у вас тут все неправильно. Буквально все.

— Как — все?

— Надо смотреть каждое слово, — сказали из окошка, — число сегодня какое? Идите и пишите. Хватит мне с вами. Взрослый человек. Я вам все объяснила. Все! Товарищи, помогите ему написать… Кто-нибудь помогите, очень уже непонятливый человек попался.

Петров вдруг предложил:

— Не стоит друг на друга обижаться, право, товарищ Фрулофф. Давайте я вам напишу, если уж на то пошло.

Фрулофф долго смотрел на Петрова.

— На что пошло? — спросил Фрулофф.

— Действительно, непонятливый какой-то, а еще суфлер. Ну, что там у вас такое?

Фрулофф протянул бланк Петрову.

— Нужно взять новый бланк, — пояснил Петров, давайте я возьму.

— Я? — спросил Фрулофф.

— Ну, вы возьмите, все равно.

— Я не возьму, — сказал Фрулофф.

— Что вы хотите, не пойму? Да ну вас, ей-богу, в конце-то концов!

Петров стал раздражаться.

Парнишка в маечке сказал:

— Чего он, действительно, баламутит? Человек для него старается, а он баламутит.

Визгливо сказал, обращаясь ко всем. Но Фрулофф на него никакого внимания не обратил.

Парнишка суетился. Уговаривал:

— Напишут вам. По форме. Ну? Садитесь. Вот сюда. По форме все напишут. Ну?

Тогда Фрулофф повернулся и вышел из конторы. И тут вдруг Петров прочел, что было написано Фрулоффым. Петрова затрясло. От смеха. Он чуть не упал.

Там было написано такое…

И парнишка заглянул. Написанное Фрулоффым его удивило.

— И как это она, в окошечке-то, еще вежливо с ним разговаривала, ничего себе…

Петров сказал:

— Черт знает… слов не нахожу… ей-ей, не могу, ну и ну!

— Да разве можно с таким человеком так долго разговаривать! — не унимался парнишка.

Он выбежал на улицу и крикнул вслед Фрулоффу:

— Ты что, одурел?

— Обиделся… — сказал Петров. — Ну, надо же…

— Да, может, он и не суфлер… — вздохнул парнишка.

— А кто же он?

— Ну и суфлеффф… вот те суфлер… суфлер… — Парнишечка вздохнул.

Другие подошли. Прочли. И контора от смеха перекосилась.

От автора: к сожалению, меня тогда не было в этой конторе, и я не знаю, что там было написано.

Жаль…

УДИВИТЕЛЬНЫЕ ДЕТИ

Художник писал в саду пейзаж, а дети ему мешали. Они стояли гурьбой за его спиной. Тогда он сказал ребятишкам:

— Полезайте-ка, дети, на дерево и сосчитайте, сколько там листьев.

Дети с радостью убежали.

Когда художник кончил работать, он счистил краску с палитры и собирался идти домой. Но дети опять его окружили. Они кричали наперебой:

— Тысяча!

— Двести!

— Пятьсот!

— Восемьсот!

— Семь тысяч!

— Миллион!

— Шесть — пять!

— Удивительные дети! — сказал художник.

ПРИСТАНИ

В возрасте пяти лет я преспокойно прошел по карнизу пятого этажа. Меня в доме ругали и даже побили за то, что я прошел по карнизу. Я убежал из дома и добрался до города Сыктывкара. Там я поступил на работу в порт. Хотя мне было всего пять лет, но я уже крепко стоял на ногах и мог подметать исправно пристань. Мне едва хватало на хлеб, но через месяц я подметал две пристани в день, затем три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять. Через год я подметал двести семьдесят пристаней. Мне стало уже не хватать пристаней, для меня срочно строили новые, но я успевал подмести их раньше, чем их успевали построить. Дело дошло до того, что я подметал те пристани, которые были еще в проекте и которых в проекте не было. Папаша, узнав о моих достижениях, не скрывая восторга, воскликнул: