Звезда Парижа - Роксана Михайловна Гедеон

добровольно совсем недавно, ночью, когда сказал Адель, что любит ее. Но всё это сорвалось, и вот это было и вправду досадно. А еще было досадно то, что его имя будет замешано в банальнейшем политическом процессе. Имя графа де Монтрея, который на самом деле весьма мало сочувствовал какой-либо партии и, будь его воля, никогда бы не занимался организацией глупейших, несвоевременных, заранее обреченных на неудачу заговоров.

Подъезжая к дому, он еще успел подумать, что судить их всех, вероятно, будет Палата пэров, что не отделаться им теперь так легко и что очень много неприятностей это доставит бедной маме, которая еще не забыла несчастья наполеоновских лет и у которой останется теперь только кузен Жозеф. Это чувство — крайнее сожаление — было последним перед тем, как он вошел в родной отель де Монтрей и увидел, как к нему направляются жандармы и какие-то люди в штатском.

— Доброе утро, господа, — приветствовал он их. — Сожалею, что заставил вас так долго ждать.

Глава седьмая

Победа Антуанетты

Минуя нас,

судьба вершит дела.

Петроний

1

Дело, затеянное с подачи Адель Эрио, оказалось громким и принесло префекту полиции Габриэлю Делессеру известность опытного сыщика, человека на своем месте.

Было арестовано около полусотни человек, но самым поразительным в этой истории было не количество, а, так сказать, качество задержанных: добрый десяток из них составляли молодые люди, считавшиеся первыми парижскими денди, воспитанные, благородные, весьма знатного происхождения, те самые, о которых как о женихах мечтали многих девушки на выданье.

Общество сочло это кошмарнейшим произволом. Если к участникам лионских мятежей, грубым ткачам и начитавшимся Бабефа пролетариям, все испытывали только неприязнь, считая их кровожадными животными и бунтарями, то мятежники правых взглядов у всех вызвали сочувствие, потому что были красивы, смелы и молоды. Богатые дамы, чьи мужья-буржуа были заняты исключительно деланием денег, страстно тосковали по чему-то романтическому, а что может быть романтичнее, чем выразить свое восхищение узникам? У тюрьмы Ла Форс, где находились роялисты, выстраивались целые вереницы экипажей, и если бы заключенным разрешали до суда принимать посетителей, визиты занимали бы весь день.

Но свидания были запрещены, и Антуанетта де Монтрей, таким образом, не имела никакой возможности видеть Эдуарда. Графиня была потрясена неожиданностью всего случившегося. Первые дни после ареста ее единственного сына она пребывала на грани нервного срыва, а когда поправилась и попыталась обрести мужество, ее просто убивала мысль о том, что она даже не перемолвилась с Эдуардом, не сказала ему ничего важного, что могла бы сказать. Барон де Фронсак, развернувший лихорадочную деятельность по спасению племянника и готовый потратить на это всё свое состояние, увы, каждый день все более неважные новости: дело расценивалось как серьезное, и надеяться на освобождение до суда вообще казалось смешным.

Теперь режим Луи Филиппа чувствовал себя прочным и укрепившимся, теперь у короля уже не было необходимости из одного только страха освобождать виновных.

Антуанетта де Монтрей не вникала в юридические тонкости, предоставив это барону де Фронсаку. Каждый день она, поседевшая от боли и горя, в темном платье отправлялась на улицу Королей Сицилии в квартал Маре, где возвышался четырехугольный особняк, построенный еще в эпоху Возрождения и прежде считавшийся одним из самых красивых в Париже, а позже превращенный Людовиком XIV в тюрьму. Это место заключения казалось еще более мрачным оттого, что его большие окна были прикрыты накладными деревянными щитами. Графиня де Монтрей, которую поддерживала под руку горничная, бродила вокруг тюрьмы, с немым вопросом поглядывая на солдат, и, думая об этих щитах, с тоской догадывалась, как мало они пропускают света в камеры. Это изобретение явно не позволяло заключенным видеть окружающий мир, равно как и не давало возможности разглядеть их самих с улицы. Стало быть, Эдуард не мог увидеть свою мать, когда та стояла, застыв посреди тротуара, или оцепенело сидела в карете.

Единственным способом связи были письма. Письма, в которых не писалось ничего откровенного или тайного, в которых Эдуард сообщал лишь об обстановке и самочувствии. Антуанетта читала их, пытаясь хотя бы между строк вычитать что-то значительное, важное, и постоянно твердя своему кузену о том, что ничего бы не пожалела за одну минуту свидания с Эдуардом.

Жозеф, иногда сопровождавший ее к Да Форс, всегда отвечал отрицательно.

— Это невозможно, дорогая кузина. Поверьте, ради вас я готов сделать всё, что угодно, — полагаю, вас даже заверять в этом не надо, но когда я бессилен, я это признаю… Новый префект рад возможности доказать Луи Филиппу свою преданность. Вы же знаете, милая Антуанетта, этого Делессера — буржуа до мозга костей, грубый и надутый. Он знает одно: нынешний режим ему выгоден, а посему ненавидит всех, кто хотя бы мыслью на этот режим посягает.

— Он хочет выслужиться, — бесцветным голосом повторила графиня де Монтрей.

— Да, разумеется. Это прежде всего. Однако пора идти, моя дорогая. Если вы заболеете, я вовсе потеряю голову.

Графиня слабо улыбалась и позволяла барону себя увести. Однажды во время одного из таких визитов они увидели у Ла Форс роскошную карету из мореного дуба, на черных дверцах которой сиял герб князя Тюфякина.

Из экипажа вышла красивая молодая женщина в сопровождении горничной. Женщина была одета просто сказочно: соболиные меха, похвастать которыми могла далеко не каждая знатная дама, такие роскошные, будто только что из России, искрились на ее плечах, светлый капор прикрывал волосы и позволял заметить бриллиантовые сережки в ушах. Ее праздничный вид совершенно не вязался с мрачным настроением этого места.

— Глядите, — проговорила графиня де Монтрей, — я уже не впервые вижу эту молодую даму, просто удивительно. Неужели она имеет отношение к кому-то из заключенных?

— Бывают же такие низкие женщины, — произнес барон, скрипнув зубами.

Антуанетта вздрогнула:

— Жозеф, о чем вы говорите? Вы ее знаете?

— И вы ее знаете. Может быть, даже видели. Это Адель Эрио, известная публичная девка, та самая, с которой я когда-то свел Эдуарда, за что и проклинаю себя сейчас. — Барон де Фронсак мрачно закончил: — Ходят слухи, это она их предала.

Графиня побледнела:

— Их? Эдуарда и его друзей?

— Да. Точно выяснить не удается, но слухи ходят. И я в них верю. Это женщина настолько мерзкая, что могла сделать любую низость.

Рука Антуанетты лежала